Иван Гребенюк. На далеких рубежах



В книге "На далеких рубежах" И.Гребенюк показывает будни советских летчиков-истребителей, их повседневный героизм в освоении боевой техники, стойкость и мужество при защите воздушных рубежей нашей Отчизны.
Читателям особенно полюбится летчик Телюков, жизнь которого полна приключений и неожиданностей. Он верен своему долгу перед Родиной и, ни минуты не колеблясь, готов отдать за нее жизнь. Он верен любви к Нине. Встретив эту девушку при очень тяжелых для нее обстоятельствах, он полюбил ее горячо, пылко, на всю жизнь...
Авторизованный перевод с украинского Татьяны СТАХ
Подготовил: ГРЯЗНОВ Виктор, Киев



Иван Федорович Гребенюк родился в 1918 году в селе Човно-Федоровка Опошнянского района на Полтавщине. В 1933 году переехал в г. Харьков, где начал работать, продолжая учебу без отрыва от производства. В 1938 г. в газете "Соцiалiстична Харкiвщина" была напечатана его поэма "Два бригадира", и позже в печати, преимущественно в газетах, стали появляться его небольшие стихотворения.
В конце 1938 г. Гребенюк был призван в Советскую Армию. Служил на Дальнем Востоке рядовым бойцом. Как активного военкора его взяли в редакцию красноармейской газеты, которая издавалась в г. Владивостоке. С тех пор его жизнь связана с работой в военной печати.
Все годы Великой Отечественной войны И.Гребенюк провел на фронтах. Вначале работал в дивизионных газетах, а с ноября 1942 г. - в редакции газеты Н-ской Воздушной армии. Будучи военным корреспондентом, он часто выступал с очерками и рассказами о героях-летчиках. Награжден двумя орденами и несколькими медалями.
Член КПСС с 1943 года.
На протяжении ряда лет И.Гребенюк работал начальником отдела редакции газеты "Слава Родины" Прикарпатского военного округа. Ныне он подполковник в отставке.
Художественные произведения пишет на родном, украинском языке.
И.Гребенюк - член Союза писателей и Союза журналистов.
Первая часть книги "На далеких рубежах" - "Стартуют истребители" была издана в 1958 году на украинском языке издательством "Ряданський письменник", а до этого печаталась в журнале "Вiтчизна" (орган Союза писателей Украины). В 1960 г. "Стартуют истребители" была выпущена Воениздатом, а затем переведена на румынский и чешский языки.
В 1962 году в журнале "Вiтчизна" была напечатана вторая повесть И.Гребенюка "На далеких рубежах".
Книга "На далеких рубежах" сложилась из двух повестей - "Стартуют истребители" и "На далеких рубежах", несколько переработанных и дополненных автором. В этих повестях И.Гребенюк показывает будни советских летчиков-истребителей, их повседневные дерзания в освоении боевой техники, их стойкость и горячий патриотизм, который они проявляют при защите воздушных рубежей Родины.
И.Гребенюк - автор сборника юмористических рассказов "Солдатськi усмiшки", изданного в 1961 году на украинском языке Львовским книжно-журнальным издательством, повести "Пролiски цвiтуть узимку" и др. Произведения армейского писателя нередко печатаются в украинских журналах "Вiтчизна" и "Днiпро", а также в военных газетах.


* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Стартуют истребители *

Глава первая
Теплоход "Юг" уходил в свой очередной рейс.
Из репродуктора, установленного над капитанским мостиком, доносились прощальные звуки вальса. Они пролетали над гранитной набережной, волнами перекатывались через дома-великаны и постепенно затихали в улицах и переулках большого города.
На палубе, слегка опираясь локтем на фальшборт, стоял летчик в звании майора и с грустью наблюдал за толпой провожающих. У него не было здесь родных и знакомых. Никто не помахал ему с берега рукой, никто не пожелал счастливого плавания.
Майору Поддубному на вид можно было дать лет двадцать шесть - двадцать семь. На самом деле ему исполнилось тридцать. Годы майора скрадывала стройная фигура, гладко выбритый подбородок, худощавое лицо, на которое еще не успело наложить свой бронзовый отпечаток южное солнце.
Год назад летчик окончил военно-воздушную академию. Потом служил в Заполярье, командовал эскадрильей, а теперь ехал в Н-ский авиационный истребительный полк на должность помощника командира полка по огневой и тактической подготовке.
Когда теплоход отошел от берега и развернулся, летчик спустился в свою каюту, открыл иллюминатор и в последний раз окинул взглядом город, амфитеатром лежавший над бухтой. Правее морского вокзала, как табун жирафов, толпились портальные краны. Некоторые из них неуклюже поворачивались, еще более напоминая этим живые существа.
Это был торговый порт. За ним, насколько хватал глаз, изгибался серый берег, острым серпом врезающийся в светло-зеленый простор моря.
На горизонте сгущалась мгла. Исподволь отступала береговая черта, а затем постепенно исчез и город: казалось, он ушел куда-то под воду.
Летчику припомнилась недавняя встреча с генерал-майором авиации Щукиным.
...Открылись массивные, обитые дерматином двери. Яркая ковровая дорожка вела от порога через весь кабинет к столу, за которым сидел генерал. Его официальная и строгая фигура вынудила летчика как-то сразу подтянуться. Расправив грудь, он зашагал твердо и уверенно.
Рядом с генералом стоял начальник отдела кадров, пожилой лысый подполковник с папкой под мышкой. Генерал неторопливо перелистывал какие-то бумаги, аккуратно делая на них пометки толстым красным карандашом.
"Мое личное дело просматривает", - догадался летчик. Остановившись, он представился.
Командующему, наверное, пришлись по душе выправка офицера, четкость в словах, скупость в движениях. Генерал приветливо протянул руку и предложил сесть.
- Удовлетворены новым назначением? - спросил командующий, внимательно разглядывая сквозь очки майора.
- Вполне, товарищ генерал!
- Отдаленность, пустыня не пугают вас?
- Никак нет, товарищ генерал. Еду охотно.
- Что за причина?
- О своем будущем командире полковнике Сливе наслышан. Боевой командир.
- Вы с ним знакомы? - живо заинтересовался генерал.
- Нет. Мы никогда не виделись. Но он во время войны командовал полком, который считался лучшим в дивизии. Говорят, слава о нем гремела на весь фронт. Я считаю для себя большой честью...
Летчик вдруг заметил на лице генерала неудовольствие и запнулся на полуслове. Наступило неловкое молчание.
- Ну, ну, я вас слушаю, майор, - сказал генерал, но тут же заговорил сам: - У вас, однако, острый глаз. Я еще ничего не сказал, а вы уже насторожились. Собственно говоря, это неплохо. Ну что ж, можете ехать. Документы я подписал. Желаю вам успеха. Но имейте в виду - нелегко вам придется: там, в полку, старая слава никак не уживается с новой. Но, судя по вашим аттестациям, думаю, что вы справитесь. Откровенно говоря, это мое личное решение - послать вас к полковнику Сливе.
Генерал проводил летчика к двери.
- Твердо запомните правило: строгая методическая последовательность в учебном процессе летчиков и непримиримая борьба против шаблона и послаблений. Не забывайте: вы помощник командира полка. От вас будет зависеть многое. Если что - обращайтесь ко мне непосредственно. Я даю вам такое право, товарищ майор.
- Благодарю, товарищ генерал!
- Всего хорошего.
Этого короткого разговора с генералом было вполне достаточно, чтобы понять: дела в полку Сливы идут неважно.
Что же произошло? Такой заслуженный, боевой командир и не справляется с боевой учебой?
...Теплоход шел уже в открытом море, оставив позади себя опаленные солнцем острова, как вдруг кто-то с силой рванул дверь каюты. На пороге встала фигура летчика с погонами старшего лейтенанта. Летчик был в белом кителе. С его моложавым лицом совершенно не вязались рыжеватые усики и бакенбарды. Небрежно швырнув на свободную верхнюю полку свой чемодан, он расстегнул воротник и только тогда увидел в каюте старшего офицера.
- Здравия желаю, товарищ майор! - козырнул старший лейтенант, слегка покачиваясь. Как видно, он был основательно навеселе.
- Здравия желаю.
- А я только что отобедал в ресторане и никак не соображу, где моя каюта. А она вон где оказалась. Вы, случайно, не в Кизыл-Калу держите курс? Так будем знакомы: старший летчик-истребитель Филипп Кондратьевич Телюков.
- Очень приятно! - майор протянул руку. - Поддубный Иван Васильевич.
- Весьма приятно. Так разрешите узнать, я угадал?
- Угадали: еду в Кизыл-Калу.
- Откуда?
- В данное время из Москвы.
Телюков поглядел на майора, как на обреченного.
- И вам, значит, не повезло, - сказал он и покачал головой.
- Не повезло?
- Приедете - сами убедитесь. Каракумы! Царство мертвых песков! Вторая Сахара.
- Вы ведь служите, как-нибудь и я привыкну.
- Мы, товарищ майор, закалены, - ответил Телюков задорно. - С нами вы себя не сравнивайте. Вот наглотаетесь песка, этак с полпудика проглотите, тогда узнаете, как себя человек в пустыне чувствует. Да еще если скорпион или фаланга ужалит, тогда...
Телюков запнулся и нахмурился, вспомнив, вероятно, нечто еще более неприятное, чем укус фаланги.
- Понимаете, товарищ майор... - сказал он с кислой миной на лице. - Есть у нас такой майор Гришин. Штурман. Кроме того, он временно исполняет обязанности заместителя командира полка по летной части. Так вот этот майор вкатил мне в аттестацию, будто я, старший лейтенант Телюков, недисциплинированный летчик. А полковник Слива взял да и подмахнул аттестацию. Быть бы мне уже командиром звена истребителей, так вот аттестация ни к черту! А уж сколько он, Гришин, записал на мой счет предпосылок к летным происшествиям - самый опытный бухгалтер и тот бы запутался! Бывало, чуть-чуть выше дозволенного выровняешь самолет на посадке - готово: предпосылка! Низко выведешь самолет при стрельбе по наземным целям - предпосылка к катастрофе. Эх, да что говорить! Как-то я на повышенной скорости рулил ночью по аэродрому - хлоп - предпосылка!
Телюков вынул сигарету, эффектно щелкнув серебряным портсигаром.
- А знаете, товарищ майор, в чем тут заковыка? Боится Гришин. Аварий боится! Сам летает, как пуганая ворона, и другим не дает развернуться. Боится! Так и глядит, кого б из летчиков прижать. И доприжимался: полк наш - худший во всей дивизии. Вот как! - Он хлопнул кулаком по тумбочке. - Так я, понимаете, товарищ майор, чтобы пощекотать нервы Гришина, поставил такую "свечку" над аэродромом, что ого-го! От земли - прямо в стратосферу! Ей-богу! Двигатель тянет, как зверь! А на сей раз пошел на бреющем. Лечу, а впереди горы, а в горах ущелье. Я - в ущелье. Только скалы мелькают слева и справа. Оператор радиолокатора передал на КП, что я в горы врезался. Ан не! Телюков всех истребителей-перехватчиков с длинным носом оставил. Так вы думаете, меня похвалили? Черта с два! Стружку с меня сняли!
- Не знаю, как вы там летали синим, но за "свечку" и эксперименты в ущелье я бы тоже взыскал с вас: отстранил бы от полетов, - заметил Поддубный.
Телюков вспыхнул:
- Меня? Меня отстранили бы?
- Обязательно, - подтвердил майор и раскрыл книгу, давая этим понять, что разговор окончен.
Телюков, однако, не унимался.
- Меня? Меня, говорите? - Он вытянул шею и стал похож на раздраженного гусака.
- Именно вас!
- Ого-го! А известно ли вам, товарищ майор, что лучше меня никто во всей дивизии не летает? Я летаю днем и ночью, в облаках и за облаками, в тропосфере и в стратосфере!
- Постойте, постойте! Почему же у вас на кителе знак летчика второго класса?
Телюков заметно смутился, покраснел.
- Да потому, что никто не принимает на первый. А я сдал бы зачеты. Ей-богу, сдал бы! Хоть сейчас! Обидно только, что аттестация плохая. Говорят, и капитана не дадут, стань я даже сверхклассным. А летаю, как комета! Я летчик-истребитель! Понимаете, товарищ майор? Давай мне скорость, чтобы консоли крыла трещали. Практический и даже динамический потолок давай! Тучи подавай. На десятом небе настигну вражеский самолет и не отстану, пока не вгоню его в землю, в пески. От меня, товарищ майор, сам черт не удерет - это я вам говорю от чистого сердца.
Поддубному наконец наскучило бахвальство летчика, к тому же он не очень трезвого.
- Я вам советую лечь и выспаться, - сухо сказал он.
- Вы, наверное, думаете, что я все это сочиняю? - с обидой в голосе спросил Телюков. - Хвастаюсь? О нет! Вы сами увидите. Я полагаю так: летчик, да еще истребитель, должен быть во! - он показал большой палец.
- Скромностью, говоря откровенно, вы не отличаетесь.
Телюков обидчиво пробормотал что-то себе под нос и начал расстегивать китель.
- Спать так спать. Признаться, я нагулялся по городу в ожидании, пока это корыто отправится в свой очередной рейс.
За ночь теплоход пересек море, вошел в узкий, видимо, неглубокий залив. Справа лежал серый холмистый берег, слева тянулась голая, желто-белая песчаная коса. На горизонте виднелся порт и железнодорожная станция Кара-Агач. Горсточка домишек лепилась к черным скалистым горам.
Вода в заливе стояла на диво белая, будто ее разбавили молоком. Казалось, теплоход не плывет, а скользит по зеркальному льду. Это впечатление еще больше усилилось оттого, что было свежо; море дышало утренней прохладой.
Стоя на палубе после душной каюты, майор Поддубный полной грудью вдыхал свежий воздух. Немного погодя он спустился вниз и разбудил своего спутника.
- На горизонте появился Кара-Агач. Вставайте, позавтракаем.
Телюков сладко потянулся и мгновенно соскочил с полки. Сказалась привычка военного человека, который не разминается долго после сна. Минута - и он уже фыркал, расплескивая воду над белым умывальником; мускулы так и играли под шелковой сеткой-тенниской, обнажавшей упругие загорелые плечи. Вытершись полотенцем, он тщательно пригладил бакенбарды, причесался, надел китель.
- Тяпнем по сто? - подмигнул он, когда они уселись в ресторане за стол.
Майор отрицательно покачал головой.
Телюков пожал плечами: "Мол, воля ваша, а я опохмелюсь". Но, поразмыслив, водки не заказал. Кто его знает... Майор... Значок академии... Летчик первого класса. Такой, безусловно, может быть начальником в полку. Да и не маленьким.
- Вы к нам на постоянно или, быть может, на практику? - как будто между прочим спросил Телюков.
- Помощником командира по огневой и тактической подготовке.
Так и есть, начальник!
Телюков с опаской стал припоминать свой вчерашний разговор. Все, о чем он говорил, - сущая правда. Вот только насчет лучшего летчика в дивизии сболтнул лишнее. Через край взял... И дернула же его нелегкая! Сам на себя возвел поклеп. И сколько раз давал зарок... Хорошо еще, если майор смолчит, а то не успеешь опомниться - разнесет пьяную болтовню на смех людям, и начнут потешаться в полку: "А ну-ка, Филипп Кондратьевич, ведь ты - первый ас в дивизии..."
Стыдно, хоть сквозь землю провались! Поразмыслив, Телюков сделал вид, что решительно ничего не помнит. Выпил лишнего, вот и ляпнул... С кем такого не бывает?..
Пока офицеры завтракали, теплоход пришвартовался к деревянному причалу. Спустили трап. На палубу поднялся врач - проверить, нет ли больных. Таковых, очевидно, не оказалось. Пассажиры хлынули на берег. Там их ожидали грузовые и легковые автомобили, ишаки, верблюды. Среди столь разнообразного транспорта сновали люди в европейских и азиатских костюмах; там и тут маячили островерхие шапки казахов, тюбетейки туркмен и туркменок, среди пестрой одежды которых преобладала красная расцветка.
Телюков слегка коснулся локтя майора:
- Вон впереди нас дочь командира полка. В соломенной шляпке, видите? Учится в институте иностранных языков на английском факультете. Едет, наверное, в гости. Вот хорошо! Полковник, значит, вышлет на станцию "Победу", и мы доберемся в полк с комфортом.
В соломенных шляпках ехало много девушек. Поддубный так и не разобрался, которая из них дочь командира полка.
Телюков, ловко лавируя между пассажирами, которые устремились на берег с чемоданами, корзинами, свертками, с детьми на руках и за спиной, пробился вперед и сразу затерялся в людском потоке. Поддубный увидел его уже на берегу, в обществе обладательницы соломенной шляпки. Обрадованный встречей, он увивался возле студентки, очевидно предлагая ей свои услуги. А она, стройная, с горделивой осанкой, стояла несколько смущенная, держа в руках небольшой чемодан и, как видно, не собиралась передавать свою легкую ношу офицеру.
- Сюда, товарищ майор! - окликнул Телюков.
Поддубный приблизился к ним.
- Познакомьтесь, товарищ майор. Дочь нашего командира полка.
- Очень приятно, - поздоровался Поддубный, назвав себя.
- Лиля, - сказала девушка и, вскинув ресницы, поглядела на офицера веселым взглядом.
"Ишь какую дочь вырастил полковник", - подумал Поддубный.
- Вот так бывает, - с досадой сказал Телюков. - Плыли на одном теплоходе и не видели друг друга... Правда, я почти все время спал. Набегался по городу, устал...
"Да и водка затуманила глаза", - внутренне усмехнулся майор.
Втроем они направились к железнодорожной станции, находившейся у подножия обрывистой высокой скалистой горы.
Оказалось, что поезд в Кизыл-Калу будет нескоро. Чтобы сократить время, вещи пришлось сдать в камеру хранения и пойти осматривать город.
А он оказался вовсе не таким уж маленьким, как выглядел издалека. Между горами лежало широкое ущелье, и по нему тянулась асфальтовая улица с домами европейского типа. Попадались дома трех- и четырехэтажные. Магазины с красивыми вывесками, фонари с электрическими плафонами, чугунные ограды, легковые автомобили - все подчеркивало, что это город, а не только порт и железнодорожная станция. У подножия горы стоял довольно большой дом с вывеской "Гостиница".
Они вышли на базарную площадь. Торговля шла преимущественно морской продукцией. На столах грудами лежали раки, шевеля клешнями. Поражала дешевизна: ведро раков - один рубль. По вашему желанию их здесь же на базаре сварят, бросив в кипящий котел, под которым все время поддерживается огонь. Сизый дым вился над чайной. В ней русские, казахи, туркмены пили чай. Одни сидели за столами, а другие - на коврах, скрестив ноги.
Телюкову отлично был знаком этот приморский городок, и он взял на себя роль экскурсовода. Водил своих спутников по улицам и переулкам, пока они не очутились перед рестораном.
- Зайдемте, ведь вы, Лиля, не завтракали?
- Да нет, что вы! - смутилась студентка.
- Идемте, Лиля! - настаивал Телюков.
Лиля нерешительно взглянула на майора, как будто спрашивала его согласия.
- Зайдемте, Лиля, если уж нас так настойчиво приглашают.
За стойкой, заставленной батареями бутылок, стоял молодой армянин-буфетчик. Увидев офицеров с девушкой, он поспешил к ним, подвел к столу и взялся сам обслуживать клиентов.
- У нас есть все, што душа угодно, товарищи офицеры, - с апломбом заявил буфетчик. - Кавказ был? Шашлык ел? Ест шашлык. Люля-кераб ел? Ест люля-кераб. Коньяк - да? Вотка - да? Сухое вино - да?
- А чай или кофе есть? - спросил Поддубный.
Буфетчик разочарованно развел руками.
Телюков, слушая названия блюд и напитков, чувствовал себя, как на именинах. К сожалению, за столом сидел старший, поэтому приходилось сдерживаться.
- Три порции люля-кебаб, бутылку портвейна, пирожные, - заказал Поддубный.
- Зелень - да? - холодно спросил буфетчик.
- И зелень, - уныло подтвердил Телюков, видя, что с майором не очень-то разгуляешься.
Заказанного ожидали недолго. Люля-кебаб оказался вкусно приготовленным, его ели с аппетитом. От выпитого вина у Лили раскраснелись щеки, глаза заблестели - голубые, чистые, как летнее небо после дождя. Постепенно исчезло напряжение, которое ощущала девушка в обществе молодых людей. Она обратилась к майору по-английски, зная, что теперь все офицеры, прибывающие из академии, владеют иностранными языками.
- О, да у вас акцент истого англичанина! - заметила Лиля.
- Пять лет изучал, ничего нет удивительного. Кроме того, квартировал у преподавателя английского языка.
- Вы в Москве учились?
- В Москве.
- А я никогда не была в столице. Так хочется побывать!
- Еще успеете.
- Вы, значит, к нам прямо из академии?
- Нет, год служил на севере.
- Ого! Прямо из льдов - в горячие пески! - Лиля поглядела на него с сожалением, а может быть, ему это просто показалось.
- Да неужели здесь так плохо?
- Где?
- Ну у вас, в Кизыл-Кале?
- К сожалению, ничего привлекательного. Пустыня. Куда ни глянь - пески да пески. Лежат барханы, как застывшее, мертвое море. А жара! Порой дышать нечем.
То, о чем рассказывала девушка, подтверждала ее внешность. Миловидное лицо и красивые, словно точеные, руки покрывал ровный темно-бронзовый загар, который, быть может, лег еще с детства. Ее можно было принять за цыганку, если б не светлые, прямо льняные волосы да слегка подведенные черные брови. Одним словом, сразу было видно, что она южанка, на внешности которой, пожалуй на всю жизнь оставила свои следы знойная пустыня.
- Тяжелый климат, - продолжала рассказывать студентка. - Моя мама все время болеет. Вот и сейчас еду, чтобы навестить ее. Сердце у нее слабое. А на днях получила письмо - с температурой лежит.
Телюков тем временем снова наполнил бокалы:
- Пожалуйста, Лиля! Прошу вас, товарищ майор!
Лиля лишь пригубила вино.
- Боюсь, голова закружится, а ехать ведь еще порядочно.
- Не волнуйтесь, Лиля, довезем! - сказал Телюков, осушив свой бокал.
В девять вечера сели в поезд. Ехали в мягком вагоне. Телюков усердно ухаживал за дочерью полковника. Перед посадкой он раздобыл в киоске целый ящик минеральной воды с куском льда поверх бутылок. Вряд ли он стал бы это делать, не будь с ними Лили. Встреча эта была для него более чем приятной.
Некоторое время поезд шел вдоль берега моря, огибая залив. Легкие волны набегали на пологий берег и, отхлынув, оставляли на мокром песке кружевную пену. Вдали виднелся какой-то мрачный, черно-бурый полуостров, на котором одиноко высился маяк.
Постепенно море отступало. Поезд врезывался в бесконечные пески.
Поддубный часто выходил в тамбур покурить, побыть наедине с самим собою. Думал о том, как-то встретит его командир полка, как вообще сложится служба на новом месте.
Лег спать поздно. Ночь была темная. Поезд остановится на минуту-две и идет дальше. Смотришь в окно добрый час и не увидишь огонька. Черно за окном.
Пустыня.

Глава вторая
Вот наконец и Кизыл-Кала.
Но где же станция?
Утро, а тут хоть глаз выколи. Песчаный буран замутил все вокруг. Тусклое, едва различимое, светит солнце, матовое, какое-то лиловое. На него можно смотреть простым глазом, не прикрываясь светофильтром.
В вагоне, еще задолго до Кизыл-Калы, Поддубный слышал от пассажиров про ветер-афганец, налетающий из Афганистана; он вздымает тучи пыли, наметает высокие барханы. Сквозь чугунный грохот вагонных колес слышно было, как шумела и завывала стоголосая пустыня. Но все это блекло перед тем, что встретило пассажиров при выходе из вагона! Будто кто-то без конца швырял горсти песку в глаза - на тебе, человек добрый, получай! Прошли всего каких-нибудь сто метров, а песок уже отвратительно хрустел на зубах, набивался в уши, ноздри, сыпался за воротник...
- И часто здесь такое бывает? - спросил Поддубный, когда нашли наконец вокзал и очутились в пустом душном зале.
- Не забывайте, мы в царстве песков! - воскликнул Телюков с какой-то неуместной патетикой. - Это Каракумы!
Поставив свой и Лилин чемоданы, он отправился на поиски машины.
- А вас, Лиля, не пугает это пустынное царство?
Девушка была закутана в пыльник и в ответ только улыбнулась сквозь очки-консервы.
"Вот какую жену надо искать офицеру, который вчера наблюдал полярное сияние, а сегодня - песчаную бурю", - невольно подумал майор, вспомнив о своей бывшей знакомой - Римме, которая наотрез отказалась ехать с ним из Москвы. - Такой ничего не страшно.
Машину на станцию почему-то не выслали. Что же делать? Телюков снова ушел и вернулся минут через пятнадцать.
- Вот что, - сказал он, стряхивая с себя песок. - На аэродром идет специальная машина, цистерна. Есть одно место в кабине. Либо вы, Лиля, поезжайте, либо я поеду и вышлю за вами "Победу" или что уж там дадут, коль замело дорогу.
Телюкову явно хотелось показать Лиле свою услужливость.
- Поезжайте вы, - решила Лиля.
- Разрешите, товарищ майор?
- Поезжайте, а мы здесь подождем.
Телюков уехал на попутной машине. И прогадал. Не прошло и пяти минут, как появился шофер командира полка - рядовой Челматкин. Он был без головного убора и, увидев майора, остановился в смущении:
- Вот беда - забарахлил мотор; вылез я из машины, а ветер раз - и сорвал панаму. Я вдогонку - да куда там! Оттого и задержался. Вы уж не взыщите, товарищ майор, да и вы, Лиля. Такая неприятность! - жаловался шофер. - Это у меня уже вторую панаму уносит. Третьей, пожалуй, не дадут, скажут в вещевом отделе - статьи на буран не предусмотрено...
- А вы бы спустили подбородочный ремешок, - заметил офицер.
- В том-то и горе, товарищ майор! В общем, говоря правду, ворон считал...
Челматкин - молоденький, белокурый, с нежным, как у девушки, лицом солдат, видимо, глубоко переживал свою оплошность. Это ведь не шутка - потерять панаму. Без головного убора и солдат не солдат. Да и старшина не похвалит!
- Я узнаю у начальника вещевого отдела, если можно будет, как-нибудь добудем вам панаму, - пообещал Поддубный.
Водитель повеселел:
- Спасибо вам, товарищ майор. Да у меня и деньжата есть. За наличный... лишь бы согласились выписать.
Ехали с включенными фарами, чтобы не столкнуться с какой-нибудь встречной машиной. Лиля расспрашивала шофера о домашнем житье-бытье. Челматкин отвечал, не поворачивая головы:
- Полковник провел к своему коттеджу водопровод, и теперь мы каждый вечер поливаем деревья. А они уже, ого, как выросли. Чисто в роще дом стоит!
- Мой отец, - пояснила Лиля, обращаясь к майору, - большой любитель природы. Он развел вокруг коттеджа рощу и требует, чтобы каждый офицер сажал деревья и смотрел за ними.
- И растут они здесь?
- Еще как! Была бы вода! Говорят, что в этой земле и спичка пустит ростки, только поливай...
- Откуда же здесь вода?
- С гор. Она стекает по трубам, а чтобы не испарялась - трубы проведены под землей.
- Интересно. Но этот буран...
- Ничего! Побесится и утихнет.
"Победа" неслась по гладкой накатанной дороге. Кое-где путь пересекали свеженанесенные гребни. Врезаясь в них, машина петляла, резко сбавляя скорость. Несколько раз Лиля стукалась головой о плечо офицера, невероятно при этом смущаясь.
- Ой, простите, товарищ майор, - говорила она, покрываясь румянцем.
Вскоре въехали в улочку, вымощенную булыжником. В стороне, будто тени, выступали из песчаной мглы косяки крыш и высокие глиняные ограды. Навстречу попадались солдаты в панамах и в противогазах со спущенными за пазуху трубками. Очевидно, солдаты пользовались лишь масками, чтобы прикрыть ими лицо.
- Это уже Кизыл-Кала, - сообщил водитель.
Свернув вправо, машина выскочила на косогор и резко затормозила.
- Штаб полка, - сказал Челматкин и, протянув руку поверх спинки сиденья, распахнул заднюю дверцу.
Тут произошла сцена, которая немало удивила и Лилю и водителя. К машине подбежал дежурный по полку техник-лейтенант Максим Гречка. Присмотрелся к пассажирам и выпалил во весь голос:
- Здравия желаю, товарищ майор! - по произношению в нем сразу можно было узнать украинца.
- Максим, ты?!
- Да я ж, Иван Васильевич!
- Каким ветром занесло тебя сюда, старина?
- Таким, что и вас!
Офицеры схватили друг друга в объятия, и если бы на них в эту минуту поглядел кто-либо посторонний, то подумал бы - они борются.
Гречка обернулся к водителю и, сыпя вперемежку русские и украинские слова, коверкая их на свой лад, говорил:
- Катай ко мне на квартиру! - А майору сказал: - Сегодня воскресенье, в штабе никого. Поехали ко мне, Иван Васильевич! Вот так встреча!
Шофер закрыл багажник. Греча сел в машину. Взбудораженный радостной встречей, он не разглядел как следует сидящей рядом девушки и обратился к ней:
- А мы с вашим мужем в летном училище встречались. Я механиком был там.
Лиля вспыхнула:
- Да вы что, товарищ Гречка!..
Гречка в недоумении захлопал своими маленькими, добрыми глазками:
- Ой, товарищ Слива... простите меня. Вот так встреча! А вы, товарищ майор, неужто все не женаты? А я давно. Уже и сынка имею. Такой потешный хлопчик. Петрусем назвали. Ох и встреча!
Техник-лейтенант Максим Гречка, как и все его однополчане, жил в деревянном стандартном домике, который перекочевал сюда с севера в разобранном виде.
В комнатах полутемно. Окна наглухо завешены, узенькие щели с трудом пропускают свет. Пахнет сухими сосновыми досками и пылью, от которой здесь во время бурана нет никакого спасения.
Гречка жил один. Жена и сын гостили у бабушки Петруся на Житомирщине. Месяц как уехали. Но отсутствие хозяйки ничуть не отражалось на домашнем уюте этого дома. Гора подушек на кровати покрыта кружевной накидкой. На столе - белоснежная скатерть, книги в полном порядке стоят на этажерке, посуда аккуратно сложена в буфете, флакончики и разные безделушки расставлены на маленьком столике перед зеркалом - во всем чувствовалась заботливая рука. Здесь сказывалась профессиональная привычка авиационного техника. Он никогда не оставит самолет, не приведя его в полный порядок. Если возьмет какой-нибудь инструмент из сумки, обязательно после работы положит его на место, да еще и проверит, не осталось ли где отвертки, ключа в кабине или в каком-нибудь отсеке. Забыть в самолете инструмент - это авария. Так и дома: ложась спать, а утром просыпаясь, Гречка, в силу привычки, тщательно проверял, чтобы все лежало на своем месте. Так и сохранялся в квартире порядок, раз навсегда заведенный хозяйкой.
Техник согрел на примусе воду и предложил гостю "хоть трошки смыть с себя проклятущий песок". И пока гость приводил себя в порядок после дальней дороги, хозяин вышел куда-то и вскоре возвратился, нагруженный свертками.
На столе появились колбаса, консервы, сыр.
- Вот это встреча так встреча! - повторял Гречка, хлопоча у стола и весь сияя от радости.
Стены в комнате увешаны многочисленными фотографиями и репродукциями картин. Рассматривая их, Поддубный натолкнулся на карточку, где был снят с Гречкой у самолета. Сразу же всплыли в памяти незабываемые дни, проведенные в училище.
Аэродром. Снег, мокрый дождь. Инструктор подводит курсанта Поддубного к самолету: "Вот ваш боевой конь. А это - механик, сержант Гречка" - и показывает на неказистого, низенького авиационного специалиста. Не успел инструктор отойти, как сержант бодро козырнул: "Товарищ курсант, самолет к вылету готов!"
Это прозвучало тогда несколько иронически. Ведь механик не мог не знать, что курсант еще самостоятельно не вылетал ни разу.
Теперь Поддубный не помнит, что сказал тогда механику в ответ на рапорт. Но запомнилось другое: не было случая, чтобы механик своевременно не справился с подготовкой самолета. Он был очень трудолюбив, старался изо всех сил. Бывало, козырнет и улыбнется. Из глаз так и брызжет жизнерадостность и довольство: "Поглядите, какой я молодец!"
Когда Поддубный совершил первый свой самостоятельный полет на боевом самолете, Гречка тепло поздравил его.
Однажды на аэродром прибыл фотокорреспондент газеты. В каких только позах не фотографировал он Поддубного --отличника учебы. И в кабине, и на плоскости крыла, и в фуражке, и в шлемофоне. Гречка и лестницу подставил, и трап подстелил корреспонденту. С полуслова понимал, что и где надо сделать. Но корреспондент был недогадливый. Курсанта фотографирует, а механика как бы не замечает. Гречка не вытерпел, обратился к летчику: "Пусть же и меня щелкнет хоть разок!" И дождался. Так появилась фотография, красующаяся теперь на стене в рамочке, как самая дорогая реликвия.
В школе состоялся выпуск. Летчики и механики расстались. И вот встретились снова. Да еще где - в песках Средней Азии!
- Вот это встреча! - твердил свое не на шутку взволнованный Гречка. - Как только пришло извещение, что к нам едет майор Поддубный, я сразу догадался, что это вы. Так и вышло! Садитесь, пожалуйста, к столу. Угощайтесь. А я пойду: дежурство у меня.
В который раз он уже собирался идти, но все возвращался, не доходя до порога.
- Вот встреча, а, товарищ майор?
- Идите, идите, Максим, вы ведь дежурите.
Вероятно, от любимой девушки ему было легче уйти. Вернулся, как только сдал дежурство. Очень обиделся, увидев непочатую бутылку вина.
- Спасибо, Максим, но я ведь не пью, - ответил майор на упрек.
- Э нет, Иван Васильевич, так не годится! Впрочем, вы завсегда были какой-то странный, - говорил Гречка. - Иные курсанты, бывало, в субботу на танцы спешат, а вы - за учебник тригонометрии - как сейчас помню. Посмеивались тогда над вами! Не раз я слышал: "Академиком хочет стать Поддубный!" А вы и в самом деле готовились в академию. Так сказать - политика дальнего прицела.
- Это правда, я еще тогда мечтал об академии. Учиться военному делу - так учиться настоящим образом надо, как говорил Ленин. И еще помните, как в летной школе инструктор любил говорить: "Хочешь жить - одолей врага, победи его, уничтожь. А для того, чтобы побеждать - учись!"
Собравшись с мыслями, Поддубный продолжал:
- И теперь наших летчиков надо учить так, чтобы они не воображали, будто врага можно закидать шапками. Военная наука - это наука особая. Тут учись и закаляй себя.
- Так вы же и научились по-настоящему: закончили академию. А выше академии нема ничего.
Поддубный улыбнулся:
- Наивный вы человек, Максим!
- А-а, понимаю! В академии вы приобрели теоретические знания, а теперь вам нужны практические. Сейчас вы помощник командира, а там и командиром полка станете. А дальше, гляди, и на дивизию посадят.
- Тот не солдат, кто не думает быть генералом, - сказал Поддубный.
- Вы уж будете, - подхватил Гречка. - В этом я уверен. Из академии - прямой путь в генералы.
- Суть не в личной карьере, Гречка. Тут надо смотреть куда глубже. Осуществилось то, что много лет назад предвосхитил наш великий ученый Константин Эдуардович Циолковский. Наступила эра аэропланов реактивных. Вы поймите, Максим, вникните хорошенько. Ведь это не просто взять да заменить на самолете поршневой двигатель двигателем реактивным. Это - переход авиации к новому высшему качеству. Ученые открыли новые законы аэродинамики. Конструкторы создали новые аэродинамические формы. Все новое.
А если это так - не может быть места старой тактике. Наша цель, наши задачи - находить новую тактику, полностью овладеть ею, поднять выучку летчиков на уровень современной авиационной науки и техники. Это требует от нас партия и правительство.
- Учиться самому, учить других, идти в ногу с авиационным прогрессом - так я понимаю вашу цель? - заключил Гречка.
- Вы правильно поняли меня, - подтвердил майор. - Надо идти в ногу, помните: отстающих бьют. А мы не хотим быть битыми. Достаточно нам сорок первого года...
Гречка прищелкнул языком:
- Ой, сорок первый! Кто его забудет!.. Вернулся я я фронта на свою Житомирщину. Иду в село, а его нема. Где хаты белели - землянки бурьяном позарастали. Так горько стало, будто полыни наглотался. Били... Дюже били нас... А вот же выстояли... А потом так ударили, что врагу тошно стало.
Поддубный закурил и после паузы сказал:
- Ну, а как у вас идут дела?
- Не очень, - уклонился от прямого ответа Гречка.
- А все-таки?
- Пока что по нарядам болтаюсь. Сегодня дежурил по полку, завтра буду отдыхать, а послезавтра, возможно, дежурным по стоянке самолетов пошлют. А там - комендантским патрулем по гарнизону. Так уже с полгода тяну лямку: главным, куда пошлют.
Майор насторожился:
- Я не совсем понимаю. Ведь вы по меньшей мере техник звена?
- Не дорос. Образования не хватило. Курице не петь петухом!
- Ничего не понимаю.
- А тут нечего и понимать, все дюже просто. Суровая авиационная действительность выбила меня из седла. Мой самолет потерпел катастрофу... - последние слова техник произнес упавшим голосом.
- Катастрофа? Каким образом?
- Гречка развел руками:
- Упал в районе Аральского моря.
- А причина? - допытывался Поддубный?
- Доподлинно никто не знает. Вылетел летчик на разведку погоды. Пробил облачность на высоте свыше десяти тысяч метров. Вдруг замолкло радио. Ни слуху ни духу. Словно на луну затянуло. Неделю мыкались над песками на самолетах, на вертолетах, пока наконец не обнаружили обломки.
Помолчали.
- Это первая катастрофа или еще бывали?
- Первая. Но после нее катапультировался заместитель командира полка по летной части. Пушку на его самолете разнесло вдребезги. Приземлился в Каракумах. Трое суток ходил в песках, счастье, что набрел на аул. Туркмены подобрали и привезли на верблюдах. Оказалось, что летчик повредил позвоночник и теперь лежит в Москве, в госпитале.
- Так, так... А при чем здесь вы?
- Да ведь мой самолет потерпел катастрофу.
- Ну и что же?
- Резонно, меня будто и не в чем обвинять. Документация в порядке, регламентные работы были выполнены полностью. Летчик расписался в полетном листе. Но больше самолета не доверяют. Так и болтаюсь по нарядам.
- А что по этому поводу говорит командир полка?
- Полковник Слива ничего не говорит, а его заместитель - майор Гришин - настаивает, чтобы меня уволили в запас.
- Самолет знаете хорошо?
- Да как же мне не знать его? Знаю как свои пять пальцев. Каждый винтик, прибор, трубку перещупал собственными руками.
- Ко мне пойдете техником? Будем снова вместе.
- Пойду, товарищ майор! - радостно воскликнул Гречка. - И можете быть уверены - я свое дело знаю!
- Поставлю вопрос перед полковником. Но учиться все равно заставлю.
- Буду учиться, товарищ майор!
Ночью буря утихла. Воздух очистился. Только на севере все еще громоздились зловещие черно-бурые облака пыли.
Проснувшись на рассвете, майор Поддубный начал готовиться к встрече с командиром полка. Отутюжил парадные мундир, почистил орден, медали, нагрудные знаки, пуговицы. Потом побрился и отправился в столовую.
Максим Гречка ожесточенно скоблил пол. Старый друг гостит - в доме все должно сверкать.
Авиационный городок раскинулся среди однообразной серой равнины, разрезанной крутыми берегами высохшей реки. По одну сторону - ряды офицерских коттеджей, по другую - каменные постройки барачного типа, где разместились казармы, штабы, учебные классы, склады и прочее. В стороне, отдельно, стоял клуб под высокой этернитовой крышей. За клубом - спортивная площадка.
Солдаты, сержанты и офицеры ходили в панамах цвета хаки, в гимнастерках с отложными воротничками. Если б не красные звездочки, в этом наряде их легко можно было бы принять за иностранцев.
Вокруг коттеджей зеленели сады. Один коттедж - третий от берега - особенно выделялся: весь утопал в густой зелени. Это и был дом командира полка.
Деревья... На севере на них как-то не обращаешь внимания. А здесь они удивительно бросаются в глаза. Их тут мало, и жизнь каждого деревца зависит от человека. Польет - значит, будет расти. Не польет - засохнет, сгорит под палящими лучами солнца.
Вокруг штаба тоже росли небольшие деревца. На каждом висела бирка с надписью: "За это дерево отвечает солдат такой-то".
На стене красной масляной краской было выведено: "Воин, зеленые насаждения - твои друзья. Береги их и ухаживай за ними".
Полковника Сливы в штабе не оказалось: он выбыл по срочному делу в штаб дивизии. Майора Поддубного принял заместитель командира по летной части - уже известный ему по рассказам старшего лейтенанта Телюкова и техника-лейтенанта Гречки майор Гришин. Внешне он скорее походил на штабного офицера, нежели на строевого командира: на нем был белый китель, штаны на выпуск, под мышкой папка с бумагами. Знакомясь, майор Гришин сообщил, что он временно исполняет обязанности заместителя командира, а постоянная его должность - штурман. Человек, значит, скромный...
Они вошли в кабинет. Под фуражкой штурмана была скрыта, как оказалось, роскошная, соломенного цвета, шевелюра; широкий лоб, острый подбородок, небольшие подвижные руки и красноватые, воспаленные веки довершали портрет.
- Прошу, товарищ майор, - любезно указал штурман на стул.
Поддубный сел.
- Итак, какое впечатление произвела на вас Кизыл-Кала? - спросил он, подкладывая под локти чистый лист бумаги, чтобы не пачкать рукава.
- Контраст ощущается, ведь я приехал сюда прямо с севера.
- Так, так, ощущается, говорите? Да, кстати. Белого кителя, должно быть, нет? Надо приобрести, иначе у вас все косточки перепреют...
На этом закончилась вступительная беседа. Началась официальная. Штурман раскрыл журнал, проверил авторучку и начал задавать вопросы: откуда майор родом, кто его родители, какое семейное положение, где учился до академии, на какой должности, сколько времени работал, какой имеет налет на "миге" в простых и сложных метеорологических условиях, днем и ночью. Все интересовало временного заместителя, и он добросовестно записывал. На листке так и значилось: "Моя беседа с майором Поддубным Иваном Васильевичем, помощником командира полка по огневой и тактической подготовке".
Вопросы были вполне естественные. Каждый начальник, будь он постоянный или временный, должен досконально знать подчиненного. Но для чего все записывать?
Майор Гришин словно прочитал этот вопрос в мыслях Поддубного:
- Пусть вас, товарищ майор, не удивляет то, что я записываю нашу беседу. Мы с вами, можно сказать, равны в чинах. Оба понимаем, что к чему, оба начальники. Следовательно, будем откровенны: хорошо, если все с вами обойдется благополучно. А если нет? Ну, скажем, случиться что-нибудь в полете. Тогда у командования полка обязательно спросят: "А хорошо ли вы знали нового человека?" Допустим, мы скажем "хорошо". "А беседовали вы с ним по душам?" Допустим, что мы ответим утвердительно. Вы думаете, что так и поверят на слово? Ошибаетесь! Глубоко ошибаетесь, Иван Васильевич! В выводах запишут черным по белому: "Командование полка подчиненных не изучает и не знает, индивидуальной работы не проводит". А вот с этим документом, - штурман ткнул пальцем в журнал, - комар носу не подточит...
"Фу, чепуха какая!" - Поддубного всего передернуло.
- Я действительно подумал, - признался он, - для чего собственно, все это записывать? Вы объяснили. Но доводы ваши неубедительны. Создается впечатление, будто вы... простите на слове, заранее умываете руки. Вообще это бумагомарание...
Штурман жестом остановил собеседника:
- Вы хотите сказать, что в этом нет никакого смысла? Допустим, вы правы. Допустим. Но, к сожалению, находятся люди, которые больше верят бумаге, чем живому слову. - Штурман поспешно открыл ящик стола и вынул объемистую кипу бумаг. - Вы думаете, товарищ майор, что вот эти сведения, заметки, планы имеют какое-то значение? Вы думаете, что они хоть в какой-то мере содействуют повышению боевой готовности полка? Ничуть не бывало! И все же я сижу над этими бумагами, пишу их, сохраняю, ибо... вынужден делать это.
- Я не знаю, - сказал Поддубный после некоторого молчания, - что это за сведения, нужны ли они или не нужны. Есть бумаги, без которых невозможно планомерно вести летную подготовку, это факт. Но факт и то, что полк, как мне сказали в штабе соединения, не выполняет планов боевой подготовки. Особенно отстает по ночной подготовке: если не ошибаюсь, всего на двадцать процентов выполнения? Не так ли? А такого факта не оправдаешь никакой бумажкой!
Штурман метнул на собеседника острый, настороженный взгляд.
- Проценты вы запомнили. А известно ли вам, что в нашем полку произошла катастрофа, а вслед за ней авария? Известно ли вам, что наш уважаемый, заслуженный командир полка полковник Слива получил строгий выговор от генерала? Вы думаете, что ему, полковнику, который уже много лет командует полком, приятно получать такие взыскания?
- Не думаю, чтобы было приятно.
- В том-то и дело! - Гришин назидательно поднял тонкий указательный палец. - Так вот, слушайте: катастрофа и авария. Причина ясна - тяжелые, невероятно тяжелые условия эксплуатации авиационной техники. Ведь мы в пустыне! Но допустим, что здесь виновато командование, в частности я, как штурман. Допустим. Но вы думаете, что комиссия учла, взвесила наши условия? Ни-ско-леч-ко! Прибыл с комиссией один штабной жук. Вы его, должно быть, видели, когда были в штабе армии, капитан по званию, такой болтливый, крикливый, списанный летчик, пристроившийся ныне в должности офицера по учету и анализу предпосылок к летным происшествиям. Так вот этот капитан неделю подряд рылся в бумагах и все писал, писал. И каких только недостатков не выловил его наметанный глаз! Якобы у нас и предварительная подготовка к полетам проводится наспех, и тренажи оставляют желать много лучшего, и глубокий анализ предпосылок к летным происшествиям отсутствует, и всякое такое. Целую библию исписал. А потом подсунул командующему проект приказа - бац - полковнику строгий выговор! Между тем, весь учебный процесс проводился и проводится у нас по всем правилам летной службы. К сожалению, мы этого не могли доказать по той простой причине, что не оставляли нужных следов на бумаге.
- Вы все сводите к бумагам, - поморщился Поддубный. - Но помогут ли они вам, если план боевой подготовки все же не выполняется?
Гришин нахмурился и сердито захлопнул журнал:
- После того, что произошло, мы не можем нажимать на все педали с выполнением планов. Естественно, что мы придерживаемся некоторой осторожности. - Положив журнал в сейф, он добавил: - Вы человек взрослый, серьезный, закончили академию и всякое такое. Давайте же будем откровенны. За невыполнение плана нас отругают. Допустим, что это неприятно, Допустим. Но за аварийность в авиации шкуру сдерут. Понятно? Шкуру сдерут! Безаварийность - вот главнейший показатель нашей с вами работы. Летать без аварий и катастроф - непременный долг перед государством. Нет аварий - командир хороший. Есть аварии - командир плохой. Вон его!
- План боевой подготовки - тоже государственное задание, - заметил Поддубный. - Отставать с выполнение плана - это значит оставлять брешь в знаниях летчиков. А где брешь - там и авария.
Гришин не имел намерения продолжать спор:
- У меня все. Вопросы будут?
- Нет.
Поддубный вышел во двор, сел на скамейку под кустом инжира и подумал с досадой, что с первой же встречи поспорил... Но о разговоре не жалел. Гришин показал себя, как в зеркале. Интересно, что же представляет сейчас собой полковник Слива?
А он оказался легок на помине - подкатил на "победе" к штабу.
Представление о человеке, которого никогда не доводилось видеть и о котором лишь слыхал, часто бывает ошибочным. Думаешь, например, о герое, что он - косая сажень в плечах, а встретишься - перед тобой обыкновенный человек, а то еще и неженка какой-нибудь.
Поддубный много слыхал о полковнике Сливе, его подвигах на фронте. "Вон летчики Сливы летят!" "Слива атакует!" Все это должно было означать, что врагу порядком достанется. На команды своего командира в бою летчики отвечали по радио: "Слышу, батьку, слышу!"
Было в нем нечто от Тараса Бульбы, и думалось, что полковник Слива должен обязательно походить на легендарного казака. При встрече так и оказалось. Перед Поддубным стоял вылитый Тарас Бульба, таким, по крайней мере, он представлял его себе: коренастый, с длинными усами, с неизменной трубкой в зубах. Казалось, вот выслушает этот Слива-Бульба рапорт и скажет: "Ну, здорово, сынку, почеломкаемся! А может, давай на кулаки?"
И впрямь, полковник, попыхивая трубкой, начал внимательно оглядывать майора, как это делал Тарас Бульба при встрече с сыном Остапом.
- Неплохо, весьма неплохо, - пробасил полковник, рассматривая парадный мундир летчика, украшенный орденом, медалями и нагрудными знаками. - Неплохо. И хорошо, что не прилипли где-нибудь к штабному столу с академическим "ромбом". Подлинным военным станете. Правда, я старый полковой служака, а есть такая поговорка: каждый кулик свое болото хвалит... Но, майор, поверьте, полк - это высшая инстанция, до которой можно допустить молодого офицера, недавно закончившего академию. Если де офицер попадет в штаб - конец: прилипнет как муха к бумагам. Может, я ошибаюсь? Что там у вас в академии по поводу этого ученые мужи говорили?
Полковник разгладил свои пышные с проседью усы и приготовился слушать.
- Есть правительственная установка: молодых специалистов направлять на производство, - сказал Поддубный. - Думаю, что эта установка касается и нас, военных специалистов.
- Весьма мудрая установка! - воскликнул полковник. - Ну, присаживайтесь, потолкуем. Разрешаю вам обращаться ко мне по имени и отчеству. Так оно как-то проще будет. Семеном Петровичем звать меня.
Они сели на той же скамейке под инжиром. Прямо перед ними торчала вкопанная в землю труба реактивного двигателя, в которую бросали окурки.
- Из разбитого самолета, - указал полковник на трубу. - Аварийность у нас, Иван Васильевич! Беда, не повезло...
- Слышал.
- В штабе армии сказали? - живо заинтересовался полковник.
- Нет, об этом я узнал от Гришина и Гречки.
И Поддубный принялся рассказывать о себе.
Полковник слушал внимательно, не перебивая собеседника. Потом сказал:
- Завидую вам - вы молоды. А я уже гусь старый и порядком потрепанный. Помню, как на наш аэродром - это случилось под Минском - набрела ночью окруженная группа фашистов. Подняли мы с командиром БАО (БАО - батальон аэродромного обслуживания. Авт.) людей по тревоге, и завязался бой. Мне тогда впервые пришлось выступать в роли наземного командира. Бегаю из одного конца аэродрома в другой и не понимаю, что вокруг творится, кто где стреляет. В воздушном бою все ясно, четко и понятно, а здесь - темный лес. И добегался: ранило в ногу. А все-таки мы успели поднять самолеты в воздух и перебазироваться на другой аэродром.
Рассказывая об этом эпизоде, полковник хохотал, вкусно потягивая свою трубку и пуская сквозь усы ароматный дымок "Золотого руна".
- А потом все бои да бои. Так до самого Берлина дошли. Не все, конечно... Но я вот выжил... И состарился в полетах.
Постепенно разговор коснулся техника-лейтенанта Гречки.
- Дайте его мне в экипаж, - попросил полковника Поддубный. - Мы с ним старые друзья.
- Невозможно.
- На демобилизацию еще не представляли?
- Шел об этом разговор, но я не дал своего согласия. Считаю, что Гречка способный техник. Дело знает неплохо, человек честный, работящий. - Полковник поднялся. - Я, к сожалению, должен уехать на аэродром, Иван Васильевич. Если желаете - прошу со мной. Только надо вам переодеться. Белый китель имеете? Нет? Плохо. Приобретите. А завтра представлю вас всем офицерам полка.
Сели в машину. Полковник дружески похлопал своего нового помощника по плечу:
- Я покажу вам, Иван Васильевич, свои владения. Мой сосед, командир полка Удальцов, прозвал меня рыцарем пустыни, а туркмены - усатым полковником. Зайдите в любой аул, спросите, кто такой усатый полковник, и вам назовут меня...
Поддужному, однако, хотелось побольше разузнать про Гришина, и он вернулся к предыдущему разговору.
- Вот вы, Семен Петрович, говорили - очень, мол, хорошо, что я не прилип к бумагам. А не кажется ли вам, что у вас здесь кое-кто действительно к ним прилип?
- Вы имеете в виду начштаба полковника Асинова? Так у него ведь должность такая!
- Нет, я имею в виду майора Гришина. Странно, но тем не менее факт: записал беседу, которую вел со мною. Это, по его же собственному признанию, для того, чтобы оставить на всякий случай следы на бумаге... а вдруг разобьюсь...
Полковник глухо прокашлялся, молча полез в карман за табаком. Видимо, не хотел вести разговор о Гришине.
"Победа" пронеслась мимо казармы. Двери и окна отворены настежь. Двое солдат выносили во двор кровати, а двое других, вооружившись шомполами, выколачивали из матрацев пыль. Та же картина наблюдалась у офицерских коттеджей. Подушки, ковры, простыни - все это выбрасывали, выбивали.
- Въелся нам в печенки этот песок, - пожаловался полковник, так ничего и не упомянув о Гришине.
Поддубный с любопытством осматривал местность.
За авиационным городком дорого пролегла через глиняную ложбинку, называемую здесь такыром. Ледяное поле не бывает таким ровным и гладким, как такыр. Это делают дожди, выпадающие зимой. Но период дождей проходит, такыр высыхает и каменеет.
Глиняный такыр остался позади. Дорога запетляла между барханами, где после бури уже прошелся бульдозер. То там, то здесь по сторонам торчали наполовину засыпанные песком чахлые кусты саксаула.
- Никакой топор не берет этот саксаул, - заметил полковник. - Не дерево, а железо. Но в то же время достаточно небольшого усилия, чтобы сломать его. Солдаты, заготовляющие топливо для кухни, легко ломают саксаул руками и ногами.
- Да, картина скучноватая, - заметил Поддубный.
Командир полка продолжал оживленно:
- А посмотрели бы вы, Иван Васильевич, что здесь делается в середине апреля! Барханы покрыты зеленым бархатом трав, и куда ни кинь оком - всюду маки, гелиотропы, тюльпаны. На Украине у нас такого не встретишь... А в травах ползают большие, с фуражку величиной, черепахи, прыгают тушканчики, бродят лисицы...
- Куда же теперь девалась вся эта живность?
- Жара разогнала. Уже в конце апреля солнце дотла сжигает всю растительность. Не поддается лишь саксаул, селин да еще немногие растения, - продолжал полковник. - А в летний зной температура песка достигает семидесяти градусов. Положишь куриное яйцо - испечется. Правда, животные приспосабливаются. Одни укрываются от зноя в норах, другие, чтобы не обжечь ног, все время бегают или влезают на кусты и там повисают до вечера, когда спадет зной и песок остывает.
- Вот как? - удивился Поддубный. - Значит, пустыня живет?
- Живет, Иван Васильевич! Посмотришь на эту жизнь, и не верится, что на Луне нет животных. Организмы приспосабливаются к природе.
Вскоре глазам открылась панорама аэродрома. Здесь тоже шла борьба с последствиями бури. Грохотали тракторы, шаркали бульдозеры, срезая песчаные бугры, старательно уложенные и причесанные ветром. У самолетов, выстроенных на рулежной дорожке, суетились голые по пояс авиационные специалисты. Низенького роста, черный, как муравей, солдат тащил баллон, наполненный сжатым воздухом.
- Скорее, скорее давай! - торопил его такой же черный, полуголый солдат, выглядывающий из-под самолета.
К баллону присоединили шланг. Отвернули вентиль и запустили сжаты воздух в фюзеляж, откуда со свистом вылетал песок.
Недалеко от домика, над которым сгибался прут антенны, стояло звено самолетов, направленное носами на взлетно-посадочную полосу. Это дежурное звено. В кабинах под зонтами сидели летчики, ежесекундно готовые подняться в воздух. Взмокли под шлемофонами чубы, прилипают к спинам комбинезоны. А какие усилия надо приложить авиационным специалистам, чтобы поддерживать во время бури боевую готовность самолетов!
- Герои! Поглядите-ка, Иван Васильевич, как они штурмуют пустыню! - полковник вышел из машины и зашагал вдоль стоянки. Навстречу выбежал высокий, жилистый, уже немолодой офицер в желтом комбинезоне с зеленоватыми полосами и вылинявшей панаме.
- Товарищ полковник! Личный состав первой эскадрильи проводит подготовку материальной части к очередным полетам! - отрапортовал офицер.
Это был майор Степан Михайлович Дроздов, командир первой эскадрильи.
Полковник познакомил его со своим новым помощником по огневой и тактической подготовке. Дроздов, как клещами, сжал Поддубному руку и, не задерживаясь, последовал за полковником. Доведя его до границы своей эскадрильи, Дроздов остановился. А навстречу полковнику уже бежал командир второй эскадрильи - капитан Марков - прямая противоположность Дроздову: довольно полный, несколько мешковатого вида офицер. По лицу градом катился пот. Нелегко, видимо, было капитану с его комплекцией при такой жаре!
Так Поддубный перезнакомился со всеми комэсками и с инженером полка инженер-подполковником Жбановым. Инженер сидел под самолетом у опущенного лафета; командира он заметил не сразу.
- Так не чистят оружия, как вы! - отчитывал он механика, который стоял, спустив голову.
- Что у вас здесь? - спросил полковник.
Инженер проворно поднялся, вытер паклей толстые пальцы с черневшими под ногтями полукружьями.
- Да вот - песок в масле. - И снова повернулся к механику: - Вычистить оружие сызнова. Сам проверю.
- Есть! - пристыженный механик нагнулся к лафету.
Познакомился Поддубный и с замполитом полка капитаном Андреем Федоровичем Горбуновым. Приятно было увидеть на кителе замполита знак летчика первого класса. Такой знак придавал политработнику особый авторитет. Политработник и первоклассный летчик - как это импонирует одно другому!
Замполит несколько задержал Поддубного, расспросил, где он остановился, какое впечатление произвела на него Кизыл-Кала. Говорил замполит мягким тенорком, улыбался уголками рта. О себе сказал, что замполитом полка работает недавно и до назначения на эту должность имел лишь незначительный опыт партийной работы. Поддубный и без того успел заметить, что капитан как-то уж очень несмело подошел к старшему по чину, словно стесняясь его.
В планшете замполита лежала брошюра, на обложке которой было написано: "Из цикла лекций, прочитанных в высшей партийной школе при ЦК КПСС".
- Где учитесь?
- Заочно, в военно-политической академии.
- Замполит, летчик, да еще и заочник - нагрузка порядочная!
- Ничего не поделаешь! На такой должности без образования невозможно. Сейчас у нас младшие авиационные специалисты со средним образованием. Кто из десятилеток, кто из техникумов.
Постепенно разговор перешел на тему о боеготовности полка.
- Полк у нас вполне боеспособный, - говорил замполит. - Но, к сожалению, не лучший даже в дивизии, хотя имеет славные боевые традиции. Наш полк, если так можно выразиться, напоминает ручного орла. Летчики сильные, но некоторым из них не дают расправить крылья.
- Кто же не дает? - поинтересовался Поддубный, вспомнив о Гришине.
- Видите ли, произошла катастрофа. После нее некоторые начали поступать по принципу "как бы чего не вышло". И мы отстали от других полков.
- Но кто же так поступает?
- Есть у нас такой... Штурман Гришин. Его называют Лобачевским, и это не случайно. Он - талантливый математик. Его расчеты, особенно по перехвату целей, - безупречны. То, что другой способен вычислить лишь с помощью карандаша и бумаги, он вычисляет в уме с молниеносной быстротой. Гришин много раз отличался в наведении самолетов на "противника". Но не каждый, даже талантливый штурман, способен возглавлять летную подготовку. К тому же Гришин со странностями, а его временно назначили заместителем командира по летной части. На мой взгляд, это была досадная ошибка. И вот он, боясь, чтобы катастрофа не повторилась, жмет, где только может.
- Ну, а вы, как замполит, разве не могли бы поднажать со своей стороны?
- Нажимаем, товарищ майор. Думаю, что не случайно вас назначили сюда. Я докладывал на военном совете и просил, чтобы нам прислали опытного помощника по огневой и тактической подготовке. Такого, знаете, настойчивого, волевого...
- Так, так. Всю надежду, значит, на меня возлагаете? Глядите, не просчитайтесь! - пошутил Поддубный.
- Пока что ваш мундир производит неплохое впечатление, - сказал замполит, явно намекая на нагрудные знаки майора. - Разумеется, и партийная организация, и командир поддержат вас.
Поддубного позвал к себе полковник.
- Идемте, я покажу вам наш дежурный домик, - сказал он.
Дежурный домик - это помещение, где отдыхают летчики и авиационные специалисты, которые находятся на дежурстве. Домик представляет собой капитально оборудованную полуземлянку, разделенную на несколько отдельных комнат. В первой находились летчики. Кто отдыхал, кто играл в шахматы. Окна завешены марлей - не столько от мух, сколько от фаланг и скорпионов - этих ядовитых обитателей пустыни. В углу стояли радиоприемник и телефоны. Увидев полковника, летчики вскочили с мест. Командир звена отдал рапорт.
Второе помещение было предназначено для авиационных специалистов. Они стояли вокруг стола, где четверо техников "забивали козла".
Полковник Слива и майор Поддубный осмотрели еще командный пункт, после чего уехали обратно в городок.
По дороге, как бы между прочим, Поддубный попросил командира охарактеризовать старшего лейтенанта Телюкова.
- Мы ехали вместе, - добавил он.
Полковник задумался. Видимо, Телюков не из тех, кого можно охарактеризовать двумя-тремя словами.
- Это правда, что за ним числится множество предпосылок к летным происшествиям? - задал майор наводящий вопрос.
- Множество не множество, а имеются. На обе ноги хромает у него дисциплина. А летчик способный, смелый.
- Выпивает?
Полковник пристально поглядел на собеседника, сжал губы, от чего усы его вдруг ощетинились:
- А что, напился в дороге?
- Малость было.
- Вот сучий сын. Вообще-то он не пьет. Но если попадет в компанию гуляк - пиши пропало. Все плохое удивительно быстро прилипает к нему. Подражает этим... ну, как их, фу ты! Ну, их "Крокодил" частенько на вилы берет.
- Стилягам?
- Во-во! Усики отпустил, бакенбарды завел. Жалеет, пожалуй, что в армии мундир не разрешается носить по своему собственному образцу. А то вырядился бы стилягой. Молод еще, зелен... А летчик - прекрасный. Смело можно сказать - талантливый летчик!
- Стреляет как?
- Отлично.
Поддубный промолчал о бахвальстве Телюкова. Семен Петрович продолжал:
- Да, стреляет отменно... - И. Помолчав еще, добавил: - Телюков - это сила. Если бы взяться за него как следует, получился бы преотличный ас.
- Попытаюсь взяться.
Возьмитесь, Иван Васильевич, да покрепче. Для таких, как он, можно не пожалеть ни времени, ни усилий. Отличным летчиком станет. Правда, майор Дроздов тоже ему не спускает... Но вы подбавьте со своей стороны. Повторяю, летчик он стоящий.
"Победа" нырнула под открытый шлагбаум и завернула вправо, к коттеджам. Семен Петрович приехал домой. Выходя из машины, он любовно взглянул на свою рощу:
- Вон какую роскошь я вырастил! Приходите, Иван Васильевич, вечерком, посидим на веранде, поболтаем.
- Хорошо, Семен Петрович, приду обязательно.
За палисадником, между деревьями, майор заметил свою вчерашнюю спутницу. Она была в шароварах из синей бумажной ткани и в такой же синей коротенькой блузке. Девушка расчищала заступом оросительные канавки. В своем простом рабочем одеянии, с платком на голове, она выглядела милой, приветливой хозяйкой.
- Здравствуйте, Лиля! - окликнул Поддубный.
- Здравствуйте, Иван Васильевич, - ответила девушка выпрямляясь.
- Сразу за работу? А как здоровье матери?
- Ничего, спасибо. Как будто лучше стало. Побуду еще несколько дней и поеду в институт. Экзамены ведь у меня.
- И когда возвратитесь?
- Да теперь уже на летние каникулы приеду.
Семен Петрович остановился на крыльце, прислушиваясь к разговору. Поддубный невольно почувствовал какую-то неловкость.
- Да, роща у вас прекрасная, - сказал он, думая совсем не об этом.
А думал он о Лиле: хорошая у полковника дочь.
- Ну, не буду отрывать вас от работы. Всего хорошего!
Поддубный простился и свернул к штабу, где нужно было устроить свои дела - стать на продовольственное, финансовое и вещевое довольствие. Возле штаба он столкнулся с Максимом Гречкой, который, очевидно, специально поджидал его.
- Говорили про меня с полковником? Еще не послали документы на демобилизацию? - спросил он взволнованно.
- Не послали, Максим, не волнуйтесь. Будете у меня техником.
- Значит, можно так и написать моей Присе? - обрадовался Гречка.
- Так и напишите.
- Большое вам спасибо, товарищ майор! Вот повезло мне!.. Это встреча так встреча! - в который уже раз воскликнул техник.
Домой Поддубный возвратился вечером. Максим Гречка дописывал письмо жене. Прочитав для себя написанное, он довольно усмехнулся и снова принялся за письмо, изредка читая вслух отдельные места.
"Так вот, Прися, отдыхай с Петрусем спокойно. Майор Поддубный берут меня к себе в экипаж. На демобилизацию документов не посылали и не пошлют".
- Не "берут", а "берет", - поправил майор.
- Э, нет! - возразил Гречка. - Может, по правописанию и правильно будет "берет", но для вас такое слово не подходит...
- Ну ладно, Гречка, - махнул рукой майор. Собственно говоря, его меньше всего интересовало сейчас письмо друга. Мысли его были там, возле коттеджа полковника. Лиля... Вчера она ему просто понравилась, а сегодня... Сегодня показалась необыкновенно привлекательной, милой, обаятельной... Неужели это любовь? Так внезапно? Нет, нет, это просто мимолетное увлечение. Но почему мимолетное? Разве не так же, с первого взгляда, полюбил он Римму? Полюбил искренне и глубоко... Он тяжело вздохнул... Не его вина, что пути из разошлись...
Подобно кадрам из кинофильма, перед мысленным взором майора промелькнули московские встречи.
...Зал консерватории. Концерт. Рядом сидит молодая, черноволосая девушка. Из ее разговора с подругами Поддубный узнает, что соседка по креслу - студентка этой консерватории, будущая певица. Невзначай заговорили о незнакомом пианисте. Девушка охотно рассказала о нем все, что знала. Так они - слушатель военной академии и студентка консерватории - познакомились.
Во время антракта вместе вышли в фойе. Разговор вертелся вокруг выдающихся музыкантов и столичных театральных новостей. Потом снова слушали музыку, делясь впечатлениями. Поддубному сразу понравилась его новая знакомая.
На улице лил дождь. Офицер взял такси, и Римма позволила отвезти себя домой. Она жила недалеко - на Тверском бульваре. Офицер проводил ее до подъезда, прощаясь, крепко пожал руку. Студентка пригласила его на следующий концерт. Он согласился. После этого они начали встречаться то на концертах, то в театрах, то в кино. Так продолжалось около года. Они признались друг другу в любви. Казалось, все было решено. Кончат учиться - поженятся.
Но, узнав, что летчика посылают куда-то далеко на север, Римма всполошилась:
- Разве для того я училась в консерватории, чтобы забраться куда-то в глушь, потерять лучшие годы, зарыть свой талант? Я хочу остаться здесь, в Москве.
- Я сам, Римма, люблю Москву, но...
Тоном, не допускающим возражения, Римма прервала его:
- Никаких "но"! - сказала она властно. - В глушь я не поеду. Слышишь?
- Какая же это глушь? Областной центр. Там есть драмтеатр, филармония, Дом культуры. Ты получишь возможность работать, развивать свои вокальные способности. Меня посылают из академии в крупный промышленный и культурный центр.
- Для воробья и лужа море!
- К чему взаимные обиды, Римма?
- Для тебя это крупный центр, а для меня - провинция! - она презрительно фыркнула и цинично добавила: - Если хочешь, чтобы твоя жена была актрисой, оставайся в Москве. Ты мог бы найти влиятельного генерала, который помог бы тебе. Ведь сумела же я найти выдающегося музыканта...
При этом она каким-то не свойственным ей жестом дернула плечиком и многозначительно подмигнула:
- Вот так.
- Не узнаю тебя, Римма.
Она заглянула ему в глаза:
- Это я, твоя Римма. Разве ты не видишь, ну?
- За протекцией к генералу я не пойду!
Римма вспыхнула:
- Дурак! С таким образованием, с такими заслугами, как у тебя, - прямой путь в генералы. Но для этого нужна протекция... И отнюдь незачем для этого летать, рисковать жизнью. Ты закончил академию...
Пол закачался под ногами у Поддубного, будто он находился в кабине самолета.
- Значит... дурак... говоришь?
В сердцах ему захотелось бросить ей в лицо что-то жгучее, оскорбительное, обозвать ее тем словом, которое она заслужила, но усилием воли он сдержал свой гнев. Только проговорил с горечью:
- Прощай, Римма, как жестоко я ошибся.
Притворив за собой дверь, он вышел на улицу, остановил такси, заехал к себе на квартиру за вещами и отправился на вокзал, хотя в его распоряжении был еще целый месяц отпуска.
Полгода отгонял он всякую мысль о Римме, даже не писал ей ни разу, но рана не заживала. Как там она? Может, передумала и тяжело раскаивается? Долгими полярными ночами - казалось, конца им нет - он, возвращаясь с аэродрома, склонялся над радиоприемником, прислушивался к шумам в эфире с тайной надеждой услышать хоть ее голос. Много концертов передавали из Москвы. Много певиц выступало перед микрофоном, а голоса Риммы он не услышал.
- Может быть, заболела, а может, что-то случилось?
В первые дни разлуки он чувствовал даже удовлетворение, что так просто и своевременно развязался узел, который не успел затянуть петлей... Но чем дальше, тем чаще минуты трезвого умиротворения сменялись непостижимым чувством, в котором сливались и раздражение, и отчаяние, и сожаление.
Бывало, летчик укорял себя за столь жестокое решение. Прав ли он был, одним махом порвав нити, связывавшие его с Риммой? Можно было ведь попытаться переубедить ее... Она молода, могла ошибиться...
И он не совладел с собой: написал ей письмо. В ответ пришла короткая записка:
"Вышла замуж. Римма".
Так он и остался одиноким до сих пор.
Поэтому тогда так грустно наблюдал он с борта теплохода за толпой провожающих, смутно завидуя тем, кого провожали, Ему казалось, что после Риммы он никогда не сможет полюбить.
И вот встреча с Лилей. Девушка запала ему в душу, растревожила навсегда угасшие, как ему казалось, чувства. Дочь летчика - она не скажет "не летай", она поедет вслед за тобой хоть на край света, и не нужны ей генеральские погоны...
С мыслями о девушке вышел Поддубный во двор. В вечерней тишине неподалеку от солдатской казармы кто-то наигрывал на гармонике. Долетали веселые голоса. Низкорослый ишак тащил по улице двухколесный возок, нагруженный саксаулом. За ним шел солдат со сбитой на затылок панамой, насвистывая какой-то мотив. На берегу реки ишак остановился.
- А ну, чего задумался! - замахнулся на него солдат.
Ишак и возок скрылись с глаз и выползли уже на противоположном берегу.
- Давай, давай! - покрикивал солдат, подталкивая возок плечом.
Ишак карабкался вверх изо всех сил, упираясь мордой в землю. Осилив крутой берег, он бодро затрусил к кухне - приземистой постройке с двумя высокими закопченными трубами.
Поддубный свернул к командирскому коттеджу.
Полковник Слива сидел за круглым столиком во дворе возле веранды, просматривая свежие газеты. В шелковой пижаме, с трубкой в зубах, он напоминал дачника, да и сам коттедж напоминал дачу. От политых деревьев веяло прохладой и терпким запахом листвы. Над столом, переброшенная через ветку, свисала электрическая лампочка, освещавшая седую голову полковника.
- Разрешите, Семен Петрович?
- А-а, пожалуйста, пожалуйста, Иван Васильевич, - полковник отложил в сторону газету.
- У вас здесь, как на даче.
- Деревья, Иван Васильевич, деревья! Посадил, вырастил и тем самым рай земной сотворил... Вот это большое дерево - карагач, а вдоль палисадника - тополя. Саженцы туркменские колхозники, спасибо им, привезли. А если у вас есть желание, можете полюбоваться нашей землячкой - вербой. На берегу Ворсклы выкопал и привез сюда на самолете, в ведре. Боялся, как бы не засохла. Ничего, растет! Благодатная здесь земля! Дай только воду, и Каракумы превратятся в цветущий сад.
Полковник показал гостю, где какие деревья растут, припоминал, когда они были посажены, откуда были завезены, поучал, как часто их надо поливать.
Полковник явно был влюблен в свой сад, гордился каждым деревцем. Поддубный делал вид, что внимательно осматривает деревья, а тем временем украдкой поглядывал сквозь густой шатер виноградных лоз на веранду, где заприметил Лилю. Она, полулежа, раскачивалась в плетеной качалке, разговаривая с какой-то туркменской смуглянкой с миловидным лицом. Там же находился старший лейтенант Телюков.
- А виноград! Вы только поглядите, Иван Васильевич, какой виноград, - продолжал полковник, бережно раздвигая руками шершавую листву.
Поддубный приблизился к веранде. В этот момент Телюков присел возле Лили, и они оба склонились над книгой или над журналом.
- Превосходный сорт, Иван Васильевич. Это тоже подарок колхозников. В Каракумах виноград, а?
Поддубный отвернулся от веранды, не желая, чтобы Лиля и Телюков увидели его.
- Отличный виноград, Семен Петрович, великолепный виноград, - рассеянно похвалил он, вынимая папиросу...
Из коттеджа вышла полная, белолицая женщина, белолицая женщина, закутанная в теплую шаль.
- Харитина, иди сюда! - окликнул ее Семен Петрович. - У меня гость. Познакомься. Оказывается, наш земляк.
Харитина Львовна, разглядывая гостя, чуть-чуть прищурилась и слабым голосом произнесла:
- Почему же ты, Семен, не приглашаешь гостя в дом?
- А у тебя найдется что-нибудь такое? - Полковник хитро подмигнул.
- Надо поискать, может, и найдется.
Поддубный отрекомендовался жене полковника.
- Я слышал, что вам нездоровится, - сказал он.
- Да, у меня был грипп, кажется. Но сейчас уже лучше стало. Проходите, пожалуйста, к столу.
Поддубный вежливо отказался, поблагодарив хозяйку дома. Простившись, он отправился домой, то есть к Гречке, который все еще трудился над подробным и обстоятельным письмом жене.
- Как же обрадуется Прися, когда прочтет мое письмо!...
- Да, обрадуется, - задумчиво протянул майор. - А вот мне, Максим, не везет!..
Он хотел сказать "не везет в любви", но промолчал. К чему здесь слова? А Телюков, конечно, ухаживает за дочерью полковника. Ну что ж, пусть... И, очевидно, не случайно полковник хвалил его, Телюкова...
Занятый письмом, Максим Гречка не обратил внимания на опечаленное лицо своего друга.

Глава третья
Майор Гришин делил летчиков полка на две категории: надежных и ненадежных.
Ко второй категории, то есть к "ненадежным", кроме явно "отчаянных", таких, примерно, как Телюков, он причислял всех возомнивших себя, по его словам, покрышкиными или кожедубами; это значило, что летчик не в меру увлекается большими скоростями и высотой, что он любит энергичный пилотаж и прочие вещи. Гришин считал, что от таких летчиков можно ожидать чего угодно, только не успеха в выполнении первейшего требования - летать без аварий и катастроф.
Майора Поддубного Гришин после того, как слетал с ним в пилотажную зону на двухместном самолете, сразу же причислил к категории "ненадежных".
Это был контрольный полет, который выполняет каждый летчик, прибывший из другой части или имеющий перерыв в полетах, независимо от должности и ранга.
Гришин сидел в задней, инструкторской кабине самолета и внимательно наблюдал за действиями летчика.
- Разрешите выполнять? - спросил Поддубный у инструктора, обращаясь к нему по СПУ.
- Пилотаж разрешаю, - ответил Гришин.
Он рассчитывал, что после виража летчик сделает "площадку", после чего пойдет на боевой разворот. Потом в таком же порядке, то есть в чередовании фигур и "площадок", летчик начнет выполнять все последующие фигуры - переворот, петлю Нестерова, бочку...
Именно такого "классического" пилотажа придерживался сам Гришин.
Поддубный не делал "площадок". Он дал каскад пилотажных фигур. На какое-то мгновение Гришин как бы раздвоился. Как летчик он с восторгом следил за незаурядным мастерством помощника командира, отдавая ему должное, а как инструктор и сторонник "классического" пилотажа недовольно поморщился, сразу сообразив, что перед ним типичный представитель "ненадежных".
"Ишь как выкручивает, - неодобрительно думал Гришин, уставившись в доску приборов. - Только поручи такому обучение летчиков воздушному бою. Посыплются на землю, как груши!"
Он начал внимательно следить за пилотажем, стараясь найти в действиях летчика ошибки. Но самолет безупречно выписывал в воздухе фигуры, "замыкая" их.
"Разве что на посадке споткнется," - таил надежду инструктор, желая во что бы то ни стало выставить майору низкую оценку.
Не споткнулся летчик и на посадке. Вообще Гришину не удалось обнаружить ни малейшего нарушения летных правил. Самолет приземлился на аэродроме в полосе отличного расчета.
- Пилотаж - "отлично", расчет и посадка - "отлично".
Штурман не покривил душой: он оценил Поддубного по заслугам, но в список "ненадежных" все же занес. За Поддубным необходим тщательный надзор, решил Гришин. Тем более, что это ведь не просто летчик, не командир звена и даже не командир эскадрильи, а помощник командира полка! Если он, организуя полеты на боевое применение, будет требовать от подчиненных того, на что способен сам, - аварий не избежать! Нет, не избежать! И тогда все то, во имя чего в течение нескольких месяцев так упорно и настойчиво боролся он, Гришин, разлетится в пух и прах.
Нового помощника надо своевременно одернуть, прибрать к рукам. Это мог сделать лишь командир полка. Поэтому после полета, выбравшись из кабины, Гришин отправился на СКП, откуда полковник руководил полетами. К сожалению, он был не один: с ним находился замполит Горбунов, дежурный метеоролог и солдат-планшетист.
В штабе после прибытия с аэродрома тоже не удалось поговорить с полковником с глазу на глаз: то начальник штаба Асинов, то инженер Жбанов, то кто-нибудь из комэсков.
У всех неотложные дела.
Аудиенцию пришлось перенести на вечер.
Гришин дождался момента, когда полковник вышел поливать деревья.
- Добрый вечер, Семен Петрович! - сказал он, приблизившись к палисаднику. - Разрешите, если не помешаю?
- Пожалуйста, Алексей Александрович!
Гришин тоже любил деревья, да и кто мог им не радоваться здесь, в пустыне? Но он любил их как-то своеобразно: возиться с ними не имел ни малейшего желания. За три года он не только не воткнул даже прутика в землю, но не сохранил и тех деревьев, которые достались ему от его предшественника - бывшего хозяина коттеджа.
--Трудимся?
- Наступаю на пустыню, Алексей Александрович.
Из раскрытых настежь окон доносились звуки пианино.
- У вас здесь действительно как в раю, - вкрадчиво сказал Гришин, став под молодым карагачем, ветви которого колыхались уже над крышей дома.
- Никто и вам, Алексей Александрович, не запрещает завести такой же рай, - заметил полковник. - Немного труда, и, как говорится... в прилежном доме - густо, а в ленивом - пусто...
Гришин поморщился, хрустнул пальцами.
Семен Петрович с невинным видом поливал вербу.
- Благодатная роща растет, - продолжал он. - Есть где лысину укрыть от этих дьявольских лучей. Жаль будет разлучаться с такой благодатью. Как подумаю, что вдруг попадет мой сад к такому, простите на слове, как вы, хладнокровному... - не пройдет и месяца, как все засохнет...
- А вы поселяйтесь здесь навсегда, кто ж вам мешает? Наоборот, еще в газетах похвалят: "Полковник в отставке навсегда поселился в Каракумах".
Струя воды, выбиваясь из шланга, наполняла глубокую лунку. Полковник выпрямился.
- А что вы думаете? Остался бы, ей-богу, остался! Да вот Харитина моя все о своей Полтавщине сокрушается. Хочу, говорит, дожить свой век там, где росистым утром кукушка сизокрылая кукует. В родимую сторону тянет старуху, наездилась по белу свету. Всю жизнь таскал ее за собой. Где только не побывал! И в Уссурийской тайге, и в лесах Карелии, и в горах Забайкалья. А нынче вот в пустыню забрались.
- Такова наша доля, жизнь военных, - ничего не поделаешь! - сочувственно протянул Гришин, стараясь задобрить полковника.
- Да нам, офицерам, что! Где служба, там и дом. Где полк, там и семья.
Майор Гришин думал, как повернуть разговор в нужную сторону. И наконец решился:
- У меня дело к вам, Семен Петрович. Так сказать, наедине желательно обмозговать кое-что.
Полковник перетащил шланг в другое место.
- Дело, говорите? - Он положил шланг на землю, направил струю воды в оросительный ровик и удобно уселся в плетеное кресло под карагачем.
- Слушаю вас, Алексей Александрович.
Гришин вытер платком влажные руки и приступил к разговору:
- Дело касается вашего нового помощника. Как вам известно, у меня с ним была беседа, кроме того, я принимал зачет по району полетов, а сегодня летал в зону. Вот кое-что и прояснилось.
- Ну, ну, интересно!
- Вы знаете, Семен Петрович, каких усилий стоило мне добиться, чтобы потушить в полку аварийность, чтобы нас с вами не ругали ни за полеты, ни за документацию. Беседу с Поддубным я записал. Допустим, что можно было обойтись и без этих записей. Допустим. Но он заявил мне сразу: "Не нравится, дескать, мне это ваше бумагомарание!" Прямо с вызовом каким-то заявил!
Семен Петрович недовольно поморщился.
- Незачем было записывать, Алексей Александрович. Мне, по правде говоря, тоже не нравится эта ваша затея. Бессмысленным формализмом веет от нее. Я уже давно собирался сделать вам замечание по поводу этой нелепой писанины, плюньте вы на нее!
Штурман заерзал на стуле.
- Но разве не за бумаги нас побили, в частности вас, Семен Петрович?
- Разные бывают бумаги. Нужные надо оформлять как следует.
Гришин помолчал, обдумывая свой ответ.
- Ну что ж, плюнуть так плюнуть, - сказал он обидчиво. - Вам виднее. Вы командир, единоначальник. Но, собственно, и не в бумагах главное. Допустим, что я не все продумал. Допустим. Но в каком тоне он разговаривал со мной! Еще не успел переступить порог полка, как уже и то ему не по душе, и это не нравится...
- Что же именно ему не нравится?
- Ну, например, что у нас план боевой подготовки не выполняется...
- А вам это нравится?
- Конечно, нет!
- И мне тоже. Так в чем же дело? Значит, хорошо, что у офицера уже болит душа за свой полк. Значит, лучше возьмется за дело. А что касается тона, то, на мой взгляд, он все-таки умеет разговаривать. Академию закончил, офицер культурный. Я с ним беседовал, знаю.
Гришина начинало раздражать то, что полковник не соглашается с его доводами и явно тянет на сторону своего нового помощника.
- Вы еще увидите, Семен Петрович, как он за дело возьмется! - сказал Гришин многозначительно. - Не утешайте себя тем, что я выставил ему по всем элементам отличные оценки. В нормативы курса боевой подготовки он уложился. Но у него чересчур резкий пилотаж. Его действия с арматурой кабины слишком уж энергичны.
Полковник ухмыльнулся в усы:
- Так ведь это хорошо! Таким и должен быть пилотаж летчика-истребителя. И было бы очень жаль, если бы он летал, как утюг.
- Он так и летчиков будет учить!
- Вот и отлично!
- Сегодня резкий, энергичный пилотаж, а завтра - что хочу, то и делаю в воздухе, как Телюков, так, что ли?
- Поддубный и Телюков, - сказал полковник строго, - это пока небо и земля. И не следует преждевременно гадать, как он будет обучать летчиков. Поживем - увидим.
- Однако гонор у Поддубного налицо, Семен Петрович, и мой долг - предупредить вас об этом. А там - как знаете. Вы командир - не мне учить вас. Я говорю с вами, как видите, с глазу на глаз и совершенно не имею намерения подрывать авторитет вашего помощника.
- Охотно верю, Алексей Александрович. Приму во внимание ваши замечания. Послезавтра сам слетаю с Поддубным, присмотрюсь, что он за птица в полете.
- Присмотритесь, Семен Петрович, да повнимательнее...
Гришин собрался уходить, но командир остановил его:
- Алексей Александрович, а почему вы не допустили к полету в составе пар лейтенантов Байрачного и Калашникова?
- Потому, что плохо подготовились, - сказал Гришин. - Не ответили на ряд моих контрольных вопросов на розыгрыше полета.
- Например, каких?
- Байрачный не знал самой высокой точки Копет-Дага...
- Не знал? - переспросил полковник.
- Не знал, - повторил Гришин.
- Плохо, но, на мой взгляд, все же это не могло служить помехой. Ведь этот вопрос не касается непосредственно групповой слетанности?
- Так-то так, Семен Петрович. Но, допустим, что молодой летчик оторвался от ведущего и заблудился. Допустим. Вот вам и предпосылка к происшествию.
Полковник тяжело вздохнул:
- С ночной подготовкой отстаем. С огневой отстаем. С обучением молодых летчиков также отстаем. В соседних полках молодые уже летают в парах, а у нас до сих пор в одиночку.
- Успеем, Семен Петрович. Не завтра же война. Главное - избежать аварийности.
Полковник исподлобья окинул взглядом Гришина, покряхтел, встал и принялся за свое дело, прислушиваясь к музыке.
На пианино играла Назык, девятилетняя туркменка, мать которой работала прачкой на авиационной базе. Лиля очень любила ее. Такая славная девочка! Глаза черные-черные, как два спелых терна, волосы заплетены в тонкие косички-веревочки. Лицо, шейка, руки покрыты бронзовым загаром.
Назык чувствовала себя в коттедже полковника как дома. Все ее тут ласкали, баловали. Даже Семен Петрович, далекий от чувства сентиментальности, часто брал ее к себе на колени, что было высшим проявлением благосклонности.
Три года назад Лиля впервые усадила Назык за пианино, решив учить ее музыке. Это была, безусловно, очень одаренная девочка. И вот Назык проходит уже курс по программе второго года обучения, несмотря на то, что учительница занимается с ней только во время каникул.
В этот вечер Назык, воспользовавшись приездом своей учительницы, сдавала ей зачеты. Лиля внимательно вслушивалась в ее игру и гордилась своей ученицей.
Но тут ее внимание привлек офицер, который приближался к палисаднику.
"Телюков", - подумала Лиля и поморщилась.
Еще прошлым летом он обратил на нее внимание. Выйдет Лиля на танцы - он тук как тут. Запишется в кружок художественной самодеятельности - глядишь, и он уже в этом кружке.
- Я, Лилечка, Шаляпин номер два, - как-то прихвастнул Телюков. - Вот послушайте, как я пою "Эй, ухнем". Аккомпанируйте, пожалуйста, и не обращайте внимания, если на первый раз пущу петуха...
- У Шаляпина был бас, а у вас тенор.
- Я ж и говорю - Шаляпин номер два, у него, кажется, был баритональный бас...
- "Эй, ухнем" не для вашего голоса. И не лирический и не драматический у вас тенор, как вы считаете, а самый обыкновенный...
--Обыкновенного, Лилечка, не бывает. Либо лирический, либо драматический. Скорее драматический: по внутреннему содержанию. Моя покойная мамаша обожала семейные драмы. Как только, бывало, отец после получки вернется под мухой из закусочной - так и драма. Как домашний драматург, она славилась на весь рабочий поселок.
- Так вам, скорее, надо выступать в роли конферансье.
- Могу и в этом жанре. Откровенно говоря, способности у меня разносторонние.
Как-то на концерте Телюков конферировал весь вечер и пользовался большим успехом.
Прошлым летом он застрелил дикобраза, вырвал у него колючки и принес из в подарок Лиле.
- Вот уж никогда не думал, - сказал он серьезно, - что дикобраз - лютый агрессор.
- А что?
Телюков рассказал, что в момент, когда целился из ружья в дикобраза, тот повернулся к нему задом и начал метать колючки.
- Да это выдумки! Я уже от кого-то слыхала нечто подобное...
- А я думал, не слыхали. Дай, думаю, напугаю Лилю, чтобы боялась без меня ходить за пределы городка.
Вначале девушка не подозревала, что летчик влюблен в нее. Он ей нравился как веселый товарищ, умеющий так хорошо развлекать ее и рассказывать всякие смешные истории. С ним всегда было легко и весело. Но вдруг оказалось, что за этими шутками и остротами кроется любовь, и вчера вечером он неожиданно признался ей в своем чувстве.
- Я... люблю вас, Лиля! - сказал он и взял ее за руку.
Она не знала, что ответить. Почувствовала только, что с этого мгновения дружбе конец. Телюков выжидающе молчал.
- Вы опоздаете. Вам ведь на аэродром... - сказала Лиля тихо.
- Да, мне пора, - промолвил он, словно очнувшись. - А может быть... вы подождете меня, Лиля? Я скоро вернусь.
- Нет, нет. Я ведь послезавтра уезжаю! Надо отдыхать.
- В таком случае я приду провожать. Разрешите?
- Со мной будет мама...
Просигналил шофер, и Телюков выпустил ее руку. Лиля пожелала ему удачи, и он ушел. Она действительно легла рано, но долго не могла уснуть. "Я люблю вас, Лиля", - слышался его голос, а сердце ее оставалось спокойным. Ничего плохого она не находила в Телюкове, но любви к нему не чувствовала. Ей даже стало жаль его как друга, как товарища.
Весь день Лиля никуда не выходила, а вечером, накануне отъезда, занялась с Назык. Увидев смутно белевший среди деревьев китель и услышав приглушенный разговор, она решила, что это Телюков. Подошла к окну, прислушалась. Нет, голос не его.
- Тетя Лиля, правильно? - спросила Назык.
- Правильно, но ты еще раз проиграй этот этюд.
- Хорошо.
Напрасно старалась Назык. Лиля ничего не слышала. Она жадно ловила обрывки фраз. Штурман несколько раз упомянул фамилию майора.
- Однако гонор у академика налицо, Семен Петрович! - донеслось отчетливо.
"Гонор?.. - Лиля очень удивилась. - Неправда! Поддубный скромный, культурный человек".
Зазвонил телефон. Лиля прошла в кабинет, сняла трубку.
- Слушаю. Да, я. Нет, нет. Сейчас Назык сдает зачеты. Не могу. Я же сказала: Назык сдает зачеты. - Она помолчала. - А завтра рано утром меня провожает мама. До свидания.
- Кто это? - спросила Харитина Львовна, когда дочь положила трубку на рычажок.
- Телюков. В клуб приглашает.
- Но ведь тебе завтра в дорогу.
- Я так и ответила.
Харитина Львовна пытливо посмотрела на Лилю. Не хотелось выдавать ее так рано, да еще за военного! Сама ведь испытала, что значит быть женой летчика! Нелегко ей пришлось! Исколесила она белый свет вдоль и поперек... Мужу что - сядет в свой самолет и полетит. А Харитина Львовна трясется с детьми по незнакомым дорогам, кочуя с запада на восток, с юга на север. И так всю жизнь: дорога, дети, чемоданы...
Иные жены проводят мужей на службу и не беспокоятся, что там с ними. А жена летчика всегда озабочена, всегда в волнении. Тревога не покидает сердце: вернется с аэродрома или уже неживой?.. Приходит время возвращения мужа с аэродрома - с замиранием сердца прислушивается к шагам... А если увидит, что все летчики уже прибыли, а ее мужа нет, то бегом к соседке: "А мой, где мой? Не слыхали?" Спрашивает, а дыхания нет, и только боль в груди. Да еще и не поверит соседке сразу, ибо не бывает так, чтобы прямо в глаза сказали: не жди. Что бы ни случилось, всегда стараются смягчить удар. Задержался, мол, в штабе или на соседнем аэродроме сел, прилетит! А потом ходят товарищи мужа и подготавливают вдову к страшной вести...
Ни мало ни много - двадцать шесть лет прожила так Харитина Львовна. А сколько перестрадала за эти годы!.. И на Халхин-Голе воевал Семен Петрович, и на финской побывал, и на Отечественной войне четыре года сражался...
Немало горя хлебнула жена военного летчика. После Отечественной войны тешила себя мыслью, что хоть на склоне лет поживет спокойно, окруженная заботами сыновей и дочерей. Где там! Старший - Григорий - по стопам отца пошел - учился в летной школе, а теперь водит транспортные самолеты по трассе Москва - Хабаровск. Младший - Иван - стал геологом и второй год странствует по Сибири, все ищет чего-то в горах... Старшая дочь - Елена - вышла замуж за инженера и отправилась с мужем на Сахалин. С родителями осталась одна Лиля, младшая. Но ведь и ее мать не очень часто видит.
- Осиротели мы с тобой, старик, - часто говорила опечаленная Харитина Львовна. - Да и путешествия эти, сказать по правде, замучили. Просился бы в отставку, что ли... Поехали бы с тобой на родную Полтавщину, купили бы домишко, сад развели вишневый. Я бы огород посадила, а ты бы удил рыбу...
Семен Петрович на это неизменно отвечал одно и то же, сводя разговор к шутке:
- Рано, старуха, хочешь видеть меня в роли деда Щукаря. Есть еще порох в пороховницах!
И правда, невзирая на свой возраст, он еще выполнял на реактивных самолетах фигуры высшего пилотажа без противоперегрузочного костюма. Ни один врач не мог придраться к его здоровью - оно было безупречным, если не считать зрения, которое понемногу начинало сдавать.
Харитина Львовна таила надежду оставить Лилю при себе и там уже, где они поселятся после отставки мужа, взять в дом зятя и жить всем вместе. Но вот пристает этот летчик с бакенбардами... Все по телефону вызывает... Выйдет за него Лиля и полетит по свету - только ее и видели!..
В этот вечер она собиралась поговорить с мужем, посоветоваться, но как-то не решалась. Да и разве он даст хоть слово сказать? "Чушь несешь, старуха", - отмахнется. Она его хорошо знает!
Поздно вечером, когда Семен Петрович прикорнул на кушетке у себя в кабинете, она позвала Лилю в спальню, велела плотно притворить дверь.
- Тебе нездоровится, мама?
- Нет, ничего, Лиля! - Она помолчала, подумал, а потом поведала дочери о своих надеждах и планах на будущее.
- Ну что ты, мама! Я и не помышляю о замужестве. Мне ведь еще год учиться...
- Смотри, Лиля! Не дружи ты с этим, который с бакенбардами... Увезет он тебя...
- Нет, мама, не увезет, - ответила Лиля и почему-то вспомнила о Поддубном. Ей стало как-то неприятно от этого неожиданного воспоминания. Она забралась к матери под одеяло, прильнула к ней. Ей, как в детстве, хотелось уснуть возле матери. Но в голову одна за другой лезли непрошеные мысли. Особенно тяжело ей было от сознания, что Телюков обязательно явится завтра провожать ее.
И он действительно явился, как только Лиля и Харитина Львовна сели в машину, чтобы ехать на станцию.
- Счастливого пути, Лиля! - сказал он, поздоровавшись.
- Спасибо, - сухо ответила девушка.
Проводив взглядом машину, Телюков поспешил на утренние занятия по физической подготовке.
Летчики строем отправились на спортивную площадку.
Вскоре прибыл и полковник Слива. Он с молодых лет сохранил любовь к спорту и каждый раз внимательно наблюдал за тем, как его подчиненные выполняют упражнения. При этом он часто бросал насмешливые, а иногда и сердитые реплики:
- А ну, кто там запутался в колесе, как муха в паутине? Духу не хватает разогнать качели? - кричал он летчику, который действовал вяло.
Иногда, желая представить наглядно, а чаще дабы пристыдить какого-нибудь увальня, полковник обращался к старшему лейтенанту Телюкову, лучшему спортсмену в полку:
- Показать класс!
Телюков чувствовал себя на спортплощадке как рыба в воде. Ловкий, сильный, смелый, он соколом взлетал на снаряд и начинал выделывать такое, что дух захватывало у тех, кто наблюдал за ним.
- Вот это да! Это - класс! - Семен Петрович притоптывал от удовольствия ногой. - Вот как надо работать, тогда и в воздухе соколами себя почувствуете. Понятно?
Летчики знали, что в такой момент с полковником можно и пошутить:
- Товарищ полковник, покажите теперь вы класс, - предлагал кто-нибудь из них.
Семен Петрович хмурился?
- Это при моих-то годах и комплекции?
И все же, засучив рукава, становился в колесо и начинал раскручивать его. Летчики собирались вокруг. Тихонько смеялись, отпускали шутки. Полковник раскручивал все быстрее и быстрее.
- А вы еще на качели, товарищ полковник, - подзадоривали его летчики.
- Ладно, будет! - отмахивался тот, доставая неизменную трубку. - Года не те. Укатали Сивку... Что теперь - поглядели бы вы на меня лет этак пятнадцать назад.
Майор Поддубный тренировался в составе первой эскадрильи. Между ним и майором Дроздовым как-то очень быстро установились дружеские взаимоотношения.
У обоих были одинаковые взгляды на современное обучение летчиков, оба были противниками упрощенчества.
Майор Дроздов давно уже, насколько позволяла субординация, "воевал" против Гришина и радовался, что в этой "войне" нашел в лице нового помощника командира надежного союзника.
Высокий, мускулистый, майор Дроздов, как акробат, прыгал на сетке. У Поддубного получалось хуже. Однажды он угодил мимо сетки и сильно ушиб колено. Зато гимнаст он был отличный.
- Мы принимаем вас, Иван Васильевич, в физкультурный коллектив своей эскадрильи, но с условием, что на соревнованиях вы будете выступать на нашей стороне, - сказал Дроздов.
Поддубный согласился.
После физкультурных упражнений летчиков ожидал завтрак, после которого они разошлись кто в учебный класс, кто на аэродром, кто в тир.
Полковник Слива вызвал Поддубного к себе в кабинет и, рассматривая плановую таблицу, сказал:
- Вам запланирован контрольный полет под колпаком. Намечалось, что вы полетите с Гришиным. Я имею намерение сам полететь с вами. Вы готовы?
- Так точно! - ответил Поддубный, недоумевая, почему вдруг командиру вздумалось лично проверять его.
Ехали на аэродром втроем: полковник Слива, Поддубный и Гришин. Навстречу дул прохладный утренний ветерок. Вдали виднелся залитый солнечными лучами Копет-Даг. Под колесами шуршал песок. Гришин молча просматривал газету, а полковник попыхивал своей трубкой.
"Спарка" стояла на линии предварительного старта, поблескивая на солнце фонарями кабины и отсвечивая лаком. К полковнику подбежал техник:
- Самолет к вылету готов! - отрапортовал он.
Полковник осмотрел кабину, поднявшись по красной лестнице, проверил заправку баков и, найдя все в полном порядке, расписался в контрольном листе.
- Потренируйтесь в кабине минут десять, - сказал он Поддубному. - Сиденье подгоните по своему росту.
- Есть! - ответил Поддубный и опять подумал: "Не иначе как Гришин накапал".
Полковник пошел на СКП, отдал там необходимые распоряжения Гришину и возвратился ровно через десять минут. Он натянул на голову шлемофон, подвязал к горлу ларингофоны, сел в кабину, нацепил на колено планшет.
- Полетели?
- Я готов.
Полет под колпаком - это полет в закрытой шторками кабине. Выполняется он примерно так: летчик садится в переднюю кабину, а инструктор в заднюю. Самолет взлетает, выходит за границу большого круга над аэродромом и переводится летчиком в режим горизонтального полета. В это время летчик (конечно, и инструктор) проверяет работу авиагоризонта и других пилотажно-навигационных приборов. Убедившись, что приборы работают безотказно, летчик, выдерживая заданную вертикальную скорость, набирает высоту. После команды инструктора "Закрыть шторки, беру управление" летчик закрывает кабину и одновременно устанавливает заданный режим полета.
Таким образом, летчик находится в закрытой, а инструктор в открытой кабинах.
- Берите управление самолетом на себя, - командует инструктор по СПУ, и летчик начинает пилотаж.
Следуют команды:
- Курс такой-то, в зону...
Летчик ведет самолет в зону.
- Вираж правый, крен 30 градусов...
- Вираж левый, крен 30 градусов...
- Снижение с вертикальной скоростью столько-то метров в секунду, до высоты такой-то...
- Набор высоты...
- Разворот с набором высоты...
Так все время инструктор подает команды, а летчик выполняет их, ориентируясь в полете исключительно по приборам; он не видит ни земли, ни неба. Случается, летчик допускает такие грубые ошибки, что инструктор немедленно берет управление самолетом в свои руки. Такого летчика не выпускают в самостоятельный полет ни ночью, ни днем в облаках. Ему дают дополнительные контрольно-провозные полеты под колпаком, пока он полностью не овладеет так называемыми слепыми полетами.
Майор Поддубный имел первый класс, который дает летчику право летать днем и ночью при любых метеорологических условиях. Он отлично владел полетами по приборам, имел большой налет ночью, так как служил за Полярным кругом, где ночь длится несколько месяцев. Все это знал полковник Слива и не сомневался в успехе своего помощника. Но то, что Поддубный показал в этом полете, превзошло все его ожидания.
- Мне остается лишь гордиться таким помощником, - признался полковник, когда они приземлились. - Слетаете еще ночью на "спарке" и беритесь за обучение летчиков. Беритесь энергично, а то мы плетемся в хвосте.
- Возьмусь, товарищ полковник. Возьмусь как следует!
Семен Петрович пошел на СКП, а Поддубный уехал в городок.
В этот вечер он переселился в свою квартиру.
Техник-лейтенант Максим Гречка нехотя провожал своего друга и командира.
- Пожили бы у меня еще маленько, товарищ майор, - говорил он. - Прися с Петрусем вернутся только осенью. Неужели вам так плохо у меня? Тихо, спокойно, и мне радость какая...
- Не теперь, так в четверг, когда-нибудь все равно надо переезжать в свое гнездо.
- Плохо вам будет на новом месте, - не унимался Гречка. - В соседней комнате молодые летчики живут... Трынь-брынь - только и слышно, да песни без конца... А у меня тишина, покой...
- Я рассержусь, Максим...
- За что?
- Вы словно женить меня собираетесь на нелюбимой или, еще того хуже, на погост провожаете...
- Виноват, товарищ майор...
Они поднялись на крыльцо, вошли в коридор. Их комнаты молодых летчиков доносилась песня: чей-то мягкий тенорок напевал под звуки гитары:
Я люблю подмосковные рощи
И мосты над твоею рекой...
- Слышите? Слышите, товарищ майор? А я что говорил? Они вам и отдохнуть не дадут своей музыкой. А вам ведь заниматься нужно, к лекции подготовиться, к докладу...
- Ничего, музыка мне не мешает.
Расставив свои вещи и выпроводив техника, майор заглянул к своим новым соседям. Двое из них - лейтенанты Байрачный и Скиба - были ему уже знакомы. Он знал: родом они из одного села, более трех лет назад вместе окончили десятилетку, вместе ходили в военкомать просить, чтобы их приняли учиться на летчиков и непременно истребителей, ибо истребителями были Покрышкин и Кожедуб... Закончив училище, они добивались, чтобы их обязательно командировали обоих в один полк. Куда угодно, хоть на Курилы, лишь бы вместе!
Жили земляки, как родные братья, но никто не мог бы принять их даже за дальних родственников. Петр Скиба был рослый, широкоплечий, черный, как цыган; характер у него был нелюдимый, и он слыл бирюком. Григорий Байрачный был ему прямой противоположностью: нежный, как девушка, русый, веселый, с улыбчатыми глазами; любил поговорить, а то и песню затянуть. Улыбка не сходила у него даже тогда, когда командир "снимал стружку" за "козла" или какую-нибудь ошибку в технике пилотирования.
О третьем молодом летчике - лейтенанте Калашникове - Поддубный знал лишь понаслышке, что тот увлекается рисованием и пишет маслом "настоящие" картины.
На гитаре играл Скиба. Пел Байрачный. Калашников сидел за мольбертом, писал и заодно дирижировал кистью и палитрой.
Застигнутые врасплох, лейтенанты вскочили с мест.
- Продолжайте, пожалуйста! - сказал майор.
Да что уж там продолжать... при начальстве! Байрачный подал майору стул:
- Присаживайтесь, товарищ майор.
- У вас хороший голос, - похвалил майор Байрачного.
- Где там! - смутился лейтенант. - Просто затянул... с горя...
- С горя?
Байрачный покраснел:
- Засыпались мы сегодня с Калашниковым. Скиба проскочил, а мы застряли.
- На чем?
- На розыгрыше полетов. Должны были вылетать в паре, но засыпались. Особенно я... И такой пустяковый вопрос попался... Вылетело из головы название высшей точки Копет-Дага... Вот штурман - майор Гришин - и не допустил меня к полетам.
- А при чем тут Копет-Даг?
- Не знаю. Только штурман сказал, что мне положено заново сдать зачет по району полетов.
- Раз сказал - придется сдавать, - заметил Поддубный и обратился к Калашникову: - А с вами что приключилось?
- Да тоже на одной вводной засыпался, товарищ майор, - лейтенант поднялся с места.
- Да вы сидите. Мы ведь не на службе. А что за вводная была?
Калашников подумал, затем сказал:
- Спросил меня майор Гришин так: "Вы отстали от ведущего. Догоняя его, обнаружили, что налезаете на передний самолет... Ваши действия?" Я ответил, что в таком случае пойду либо с принижением, либо с превышением. А майор Гришин сказал, что такие действия будут неправильны.
- Вопрос не сложный, - заметил Поддубный. - Но рассматривать его надо в конкретных условиях. Вот что, лейтенант. Приходите завтра во второй половине дня в класс тактики, мы разберем этот вопрос обстоятельно.
- И нам можно? - Байрачный указал на себя и Скибу.
- Разумеется. А сейчас спойте что-нибудь. Я очень люблю пение и музыку вообще... А у самого голоса, к сожалению, нет. Спойте какую-нибудь хорошую песню.
Байрачный подмигнул земляку: не подкачай, мол, - и повернулся к майору:
- Есть у нас коронный номер. Мы часто выступали с этим номером в училище. Это песня "Где ты бродишь, моя доля?!
- Дуэт?
- Дуэт.
- Ну, давайте.
Байрачный, не ожидая согласия земляка, затянул:

Где-е ты бро...

Скиба подхватил густым баском:

Где ты бродишь, моя до...

Байрачный:

Моя доля...

И вместе:

Не докли-и-чусь я тебя...

Пели земляки отлично. Поддубный задумчиво вслушивался в знакомую еще с детства мелодию и одновременно рассматривал картину, стоящую на мольберте. На ней изображался караван в пустыне. Нещадно палит солнце. Среди барханов медленно шествуют верблюды, ведомые поводырем. В голубом небе плывут самолеты. Картина имела верную композицию, глубокую перспективу и выполнена была опытной кистью. Талантливые ребята, - подумал майор о молодых летчиках.
Когда Байрачный и Скиба замолчали, он спросил их, участвуют ли они в художественной самодеятельности.
- А у нас ее нет, - ответил Байрачный.
- Надо организовать.
- Обращался к начальнику клуба товарищу Фельдману.
- Что же он?
- Надо, говорит, создать, да талантов не видно.
- А вы докажите, что таланты есть. А если начклуба такой скептик, действуйте по своей комсомольской линии. Возьмите организацию самодеятельных кружков на себя, я помогу. Поговорю по этому поводу с замполитом полка, и такой концерт закатим, что держись! Жен офицеров надо привлечь. А так здесь ведь скучно, правда? Вот и художник у нас есть. Если, например, пьесу какую-нибудь поставить, то и декорации есть кому написать...
- Я с большим удовольствием, - отозвался Калашников.
- А вы где учились рисовать? - поинтересовался майор.
- Отец у меня художник, я от него кое-что унаследовал. Да это так, от нечего делать, - он махнул рукой на картину. - Думаю подарок сделать командиру эскадрильи.
В углу стояла этажерка с книгами. Майор подошел ближе. Там были преимущественно учебники по аэродинамике и штурманскому делу, несколько экземпляров "Вестника Воздушного флота", книги "Крылья истребителя" Александра Покрышкина и "Служу Родине" Ивана Кожедуба.
- Это хорошо, что вы читаете такую литературу, - похвалил молодых летчиков майор. - Вообще надо следить за книгами по авиации, читать все новинки. А то в моей жизни был один весьма прискорбный случай. Я считал, что так называемый "соколиный удар", то есть атака сверху сзади, - прием, который впервые применили немецко-фашистские летчики. Оказалось, однако, что таким приемом пользовались русские летчики еще в первую мировую войну. Они-то и являются творцами этого тактического приема. Я же об этом узнал значительно позже, будучи в академии. Случайно натолкнулся на книгу русского летчика Крутеня. Он детально описывал "соколиный удар". Вот и оказалось, что немецкие летчики читали Крутеня, а я, русский летчик, о таком и не слыхал. Прямо стыдно становится, когда вспоминаю об этом. Кстати, у меня есть кое-какая иностранная литература по авиации. Не все в ней представляет интерес для нас, советских летчиков, ибо наша отечественная наука ушла далеко вперед, но кое-что знать интересно. Отдельные бюллетени я перевел на русский язык. Могу и вам дать почитать.
- Мы будем вам очень благодарны, товарищ майор, - сказал Байрачный. - Тем более, что я, например, готовлюсь в академию.
Поддубный посидел еще минут десять и вернулся к себе.
- Всего доброго, товарищи! Завтра в два приходите в класс тактики, уточним вопрос о том, как надлежит сохранять свое место в строю. Надеюсь, вскоре вы все будете летать в паре, а затем и в составе звена.
- До свидания, товарищ майор! - хором ответили молодые летчики.

Глава четвертая
Прошел месяц после приезда Поддубного в Кизыл-Калу.
Беседы с офицерами полка, в частности с замполитом Горбуновым и комэском Дроздовым, знакомство с летной документацией, а главное, личные наблюдения окончательно убедили его в том, что Гришин - перестраховщик и что это он тормозит нормальный ход летной учебы. Растерявшись после катастрофы и аварии, Гришин при планировании летной подготовки брал упражнения менее "рискованные", а более сложные откладывал на неопределенное время. Кроме того, он, где только мог и как только мог, упрощал полетные задания. Ночные полеты большей частью планировались на лунные, светлые ночи. И если, например, в том или ином упражнении предполагалась высота полета, скажем, двенадцать-четырнадцать тысяч метров, то Гришин давал указания - двенадцать и не выше! А чтобы какой-нибудь летчик не переступил границы дозволенного, на борт самолетов ставили бароспидографы - приборы, фиксирующие фактическую высоту полета.
Все это применялось с целью избежать аварийности и маскировалось под методическую последовательность в обучении, ставилось в зависимость от тяжелых условий пустыни.
Некоторые свои мероприятия Гришин проводил втайне от командира полка. Если же тот замечал неладное и начинал высказывать недовольство, Гришин затрагивал наиболее чувствительную сторону характера полковника. Дело в том, что Семен Петрович очень заботился о своих подчиненных и болезненно переживал гибель одного из них. Когда Гришин напоминал ему о том, что прежде всего нужно думать о жизни летчика, командир сразу сдавался. Он понимал, что подлинная забота о воине - это учение в поте лица, такое учение, которое позволяло бы летчику уничтожить врага, а самому остаться невредимым. Но получалось так, что, вопреки здравому смыслу, он скрепя серце всегда соглашался со своим заместителем. Поэтому-то и очутился полк на последнем месте в числе остальных полков соединения.
Возглавляя огневую и тактическую подготовку, Поддубный твердо повел свою линию. Стрельбы и воздушные бои стали проводиться по всем правилам. Но штурманская подготовка и особенно подготовка летчиков-перехватчиков, а также боевого расчета КП по-прежнему страдали упрощенчеством и послаблениями.
Гришин крепко держался своих взглядов. Обдумав все хорошенько, Поддубный решил поговорить с ним начистоту.
- Давайте, Алексей Александрович, - сказал он, - вместе обмозгуем, что нам дальше делать. Скажу без обиняков: не нравятся мне ваши мероприятия, касающиеся бароспидографов и лунных ночей. Получается не учение, а, извините, черт знает что. Я говорю прямо - не взыщите - наушничать не в моих правилах.
Гришина всего передернуло при этих словах.
- В атаку, значит?
- В атаку, Алексей Александрович. Авиация поднялась в стратосферу, обогнала и оставила позади скорость звука, а вы бароспидографы подсовываете летчикам, чтобы они, как воробьи, под крышей летали.
- Кто высоко взлетает, тот низко падает...
- Чепуха.
- Народная мудрость говорит...
- Мудрость эта не касается авиации.
- Допустим, но все ж смотрите, чтобы не пришлось и вам упасть...
- За меня можете не волноваться.
- Ну и вам не следует беспокоиться обо мне, - вскипел Гришин, нервно хватаясь пальцами за пуговицы кителя. - Я не лезу в ваши стрелковые дела, хотя обязан по долгу службы. Тем более вы не должны вмешиваться в мои.
- Я хотел поговорить, Алексей Александрович, ведь дело касается не лично нас с вами, а всего полка...
- На то есть командир! - отрезал Гришин.
- Ну что ж, в таком случае - извините. У меня были самые лучшие намерения... Я понимаю: тяжело потерять летчика. Осторожность в нашем деле ох как нужна! Но ваши мероприятия не выдерживают никакой критики. Это знает и видит каждый летчик, не говоря уже о командирах.
Разговор этот происходил наедине. Поняв бесполезность своего мероприятия, Поддубный решил и впрямь не вмешиваться не в свое дело. В конце концов, не он ведь отвечает за полк. Есть командир. А он всего-навсего помощник командира по строго определенной службе. Добился того, что Гришин не препятствует ему организовывать и проводить воздушные бои по своему усмотрению - и то достижение. Чего ж еще надо? Зачем требовать больше положенного?
Бывает так: уступишь однажды, войдешь, так сказать, в сделку со своей совестью, а потом всю жизнь внушаешь себе, что ты, дескать, человек маленький, свое дело знаешь и выполняешь его честно, чего ж еще? Пусть другие поступают по своему разумению. Такие люди часто преуспевают по службе, потому что никого из начальства никогда и ни в чем не беспокоят и во всем с ним соглашаются беспрекословно.
Но Поддубный не принадлежал к таким людям. Он всего себя отдавал службе и терпеть не мог тех, которые работали серединка наполовинку. Он никогда не заботился о своем личном благополучии. Был в летном училище - душой болел за успехи каждого курсанта, а стало быть, и за общий успех. Прибыл в полк - сам ни разу не струсил в полете и не менее, чем врага, презирал трусов и хитрецов. Однажды его ведомый летчик, будучи поднятый по тревоге, побоялся летать над морем на предельную дальность и передал по радио, будто бы в самолете забарахлил мотор.
- Шкурник ты! - воскликнул Поддубный, когда летчик возвратился из полета, и так тряхнул его, что тот побледнел.
Таким был Поддубный прежде. Таким остался и теперь.
И вскоре, верный своей натуре, он вновь сцепился с Гришиным.
Это было во время ночных полетов.
Летали летчики-перехватчики.
Поддубный еще на старом месте службы овладел радиолокационным прицелом и участвовал в таких полетах. Но уже первый вылет вызвал в нем жгучую досаду. В самый ответственный момент, когда цель появилась на индикаторе, штурман-наводчик неожиданно отдал приказ летчику-"противнику" обозначить себя в воздухе лучом фары.
- Для чего вы отдали такой приказ? - накинулся на штурмана Поддубный, спустившись на командный пункт.
Штурман-наводчик, склонившись над планшетом, производил в этот момент расчеты и поэтому ответил не сразу:
- Чтобы вы не наткнулись на "противника". Таков приказ майора Гришина.
- Где майор?
Солдат-планшетист указал на дверь влево.
Гришин разговаривал с кем-то по телефону. Поддубный подождал, пока он положит трубку.
- Кто и когда, - без обиняков приступил к нему Поддубный, - кто и когда давал указание, чтобы "противники" обозначали себя фарами?
Гришин поднял усталые глаза.
- Допустим, я давал такие указания. Допустим. А в какой мере это вас интересует?
Поддубный едва сдерживал готовый прорваться гнев.
- Меня это не только интересует. Меня возмущает!
- Вот как! Мы, можно сказать, вашу жизнь оберегаем, а вы голос повышаете...
- Это не учение! Это черт знает что! Предположим, что летит не условный, а реальный противник, вы тоже скомандуете ему: "А ну-ка, любезный мистер, блесни-ка фарой, мы увидим тебя и собьем". Так, что ли, по-вашему? На дураков рассчитываете?
- Я посоветовал бы вам, товарищ майор, как помощнику по огневой и тактической подготовке, заниматься своими мишенями и не поднимать шум здесь, на КП. Не мешайте нам.
- Не мешать вам заниматься упрощенчеством?
Гришин, как делал это и прежде, демонстративно отвернулся.
Поддубный вскипел:
- Я напишу жалобу генералу Щукину!
- Пишите, - равнодушно ответил штурман. Но, помолчав, сообразил, что жалоба все-таки реальная вещь, и сразу переменил тон.
- Иван Васильевич, - сказал он, теребя шевелюру всей пятерней, - вы все-таки не забывайте, что в воздухе противник условный. Собственно, ведь никакого противника нет. Два летчика, выступающие с двух сторон. Два наших советских летчика. Подумайте, стоит ли рисковать? Наткнутся друг на друга в воздухе - вот вам и конец: сразу две катастрофы. В армии узнают, до Москвы дойдет, за летчиков будем отвечать своими головами.
- Но ведь так мы никогда не научим летчиков перехватывать ночью самолеты!
- Как это не научим? Разве фара мешает ловить "противника" в прицел?
- Какая уж там ловля, если "противник" обозначает себя фарой! И откуда вы взяли, что летчики могут налететь друг на друга? Ведь имеется же бортовой радиолокационный прицел. Нет, Алексей Александрович, учить летчиков и штурманов-наводчиков, как учите их вы, мы не имеем права. Так мы никогда не подготовим их к суровым испытаниям современной войны, и с вашими доводами я в корне не согласен. Дело это принципиальное, речь идет о нарушении главного принципа боевой подготовки, и я самым решительным образом буду выступать против нарушения.
- Это дело мы как-нибудь утрясем, - примирительно сказал штурман. - Поговорим с полковником. Возможно, придумаем что-либо иное...
- Да, с полковником так или иначе придется поговорить, - согласился Поддубный.
Выйдя с командного пункта, он направился к стоянке самолетов, где случайно натолкнулся на лейтенанта Байрачного.
- А вы что здесь делаете?
- Любуюсь, товарищ майор, как летают. Никогда не доводилось подыматься в ночное небо. Хоть бы вы провезли когда-нибудь на "спарке".
- Придет время - провезу. А в паре летаете?
- Вылетал уже, и неплохо, - похвалил комэск. - И вам за помощь спасибо, товарищ майор.
- Поезжайте домой.
- Есть, ехать домой!
У одного самолета стояла группа авиационных специалистов.
Кто-то декламировал:
Нет, я не Пушки, я иной,
Еще неведомый избранник,
По штатной должности - механик,
Но с поэтической душой...
Интересно, кто ж это там с поэтической душой?
Майор включил фонарик.
Поэт-декламатор шмыгнул в сторону и скрылся в темноте.
Полеты продолжались.
Далеко за горизонтом, обозначая взлетно-посадочную полосу, уходили два длинных ряда аэродромных огней. Искрами стожар переливалось посадочное "Т". Над аэродромом сновали красные, зеленые и белые светлячки - аэронавигационные огни самолетов.
Ляжет на взлетную полосу луч прожектора, осветит ее самолету, планирующему на посадку, и снова погаснет, как только тот закончит последний этап своего полета - пробег.
В тускло освещенной будке СКП, на крыше которой то вспыхивали, то потухали сигнальные лампочки - по ним ориентировались прожектористы, - маячила грузная фигура полковника Сливы. Он имел привычку руководить полетами стоя. Обращаться сейчас к нему не было никакого смысла - он был на посту, и Поддубный отправился в дежурное помещение. Настроение у него упало: обидно было, что полеты перехватчиков столь же далеки от боевой действительности, как небо от земли.

Приехала на летние каникулы Лиля. Избегая встречи с Телюковым, она несколько дней не выходила за палисадник. Однажды Харитина Львовна послала ее в буфет при летной столовой за минеральной водой. Там она случайно увидела Поддубного. За этот месяц он загорел и заметно похудел. Густые каштановые волосы короткими кольцами спадали на широкий лоб. Здороваясь, Поддубный торопливо сунул в карман комбинезона не совсем свежий носовой платок, которым вытирал вспотевшее лицо.
- Пожалуй, на севере лучше было? - спросила Лиля, думая в то же время о том, как тяжело ему одному, некому даже постирать...
- Пока что я чувствую себя здесь, как белый медведь в зоопарке. Ну, а вы как - сдали экзамены?
- Да, перешла на четвертый курс, - ответила Лиля.
Она взяла две бутылки воды и вышла из столовой. Пройдя несколько шагов, безотчетно оглянулась. Поддубный стоял у окна и задумчиво смотрел ей вслед. Девушке стало как-то не по себе, она ускорила шаги и больше не оглядывалась.
Прийдя домой, Лиля откупорила бутылку, протянула стакан матери и принялась дочитывать книгу. Прочла полстраницы и задумалась.
Как белый медведь... Да, нелегко ему здесь... А покраснел, как школьник... На службе, однако, не такой - настойчивый, решительный. Отец говорил, что не поладил с Гришиным, что они на ножах. Лиля сама не любит этого Гришина, да его вообще мало кто уважает в полку.
Лиля вспоминала о Поддубном и там, в институте. Мысли о нем как-то сами приходили на ум... И вдруг сейчас она спросила сама себя, как бы опомнившись: а почему это я беспрестанно думаю о нем?
Лиля полагала, что она уже вышла из того возраста, когда девушка влюбляется с первой встречи, помимо воли и разума. Она считала, что, пока не окончит институт и не перейдет на свой хлеб, ей о замужестве и думать нечего.
Обладая недюжинным умом и силой воли, унаследованной от отца-летчика, Лиля твердо держалась своих убеждений.
Но, очевидно, нужно очень много прожить, чтобы разум безраздельно господствовал над чувствами. И пусть сердце принадлежит самой что ни на есть волевой, самой гордой девушке, все равно в свое время оно дрогнет, это сердце, и откроется для избранного. У Лили оно дрогнуло еще в Кара-Агаче при первой встрече с Поддубным, когда она еще о нем не знала.
Все ее благие намерения и благоразумие затуманились.
Она не могла дать себе отчета в том, что с ней произошло, но чувствовала всем сердцем, всем своим существом - любит.
"Да, я люблю его, - шептала она, ощущая всем телом доселе незнакомую ей опьяняющую теплоту и тревогу. - Я люблю его..."
Чтобы отвлечь себя от мыслей о нем, она принималась читать, но совершенно не понимала написанного и до вечера так и не перевернула ни одной страницы...
До коттеджа докатились звуки духового оркестра. Мягко ухал барабан, задорную польку наигрывали трубы. Может, он там, - мелькнула догадка.
Лиля поспешно оделась, привела себя в порядок, погасила на веранде свет и отправилась в клуб. Нагретая за день земля все еще дышала теплом. Под подошвами туфель хрустели камешки. Впереди смутно белела какая-то пара, тоже, видимо, торопилась на танцы. Парень взял девушку за руки, и они приблизились к берегу реки.
- Ой, упаду! - донеслось уже снизу.
- Держись за меня!
Лилю кольнула зависть. Ей неудержимо захотелось так же, взявшись за руки, стремительно сбежать вниз... Но кто же та пара? Лиля прибавила шаг. При свете электрических ламп, освещавших танцевальную площадку, она узнала медсестру Бибиджан и лейтенанта, фамилия которого ей была неизвестна.
- Здравствуй, Бибиджан! - окликнула ее Лиля.
Девушка повернулась.
- Здравствуй, Лиля!
- А я тебя не узнала.
- Богатая буду, - ответила медсестра и обратилась к своему спутнику: - Познакомься.
Байрачный - это был он, - вытянулся в струнку:
- Меня зовут Григорий.
- Лиля.
Бибиджан была родом из соседнего аула Талхан-Али, работала при гарнизонной поликлинике. Не один офицер приглядывался к этой хорошенькой, с тонкой талией, симпатичной медсестричке. Но девушка была слишком горда и недоступна, и если она уже решила гулять с этим лейтенантом, значит, между ними что-то серьезное...
Лейтенант Байрачный, став летчиком, придерживался того убеждения, что он во всех случаях жизни должен действовать решительно, ломая все преграды на своем пути. Этому убеждению молодого офицера в значительной степени способствовала услышанная им история, как один знатный летчик, решив жениться на актрисе, якобы силой забрал ее у родителей и увез к себе.
Байрачный завидовал и старался всячески подражать этому летчику.
Полюбив хорошенькую медсестру, он дал себе слово, что не выпустит ее из своих рук. Когда же недоступная девушка показала свой характер, уклоняясь от встреч, Байрачный пустился на хитрость. Выпил залпом два стакана холодной, с кусками льда, минеральной воды - и в горле зацарапало. Повод был найден, и он явился в поликлинику.
- Дерет что-то в горле. Будто кошка лапой царапает, - пожаловался он врачу.
Тот осмотрел горло и прописал вдувание.
С запиской врача Байрачный помчался в процедурную, а там она... Бибиджан.
- Разрешите?
- Я на службе, как вы смеете?
Байрачный изобразил на лице страдальческое выражение, дрожащей рукой протянул записку, прохрипел:
- Болею. Горло.
- Холодную воду небось пили?
- Пил. Специально пил...
- Как это специально?
- Чтобы попасть к вам.
- Я скажу доктору.
- Лечить так или иначе придется.
Бибиджан вдула лейтенанту в горло какой-то горьковато-сладкий порошок. У того чуть слезы не полились.
- Все. Вы свободны.
- Один раз? Разве от одного раза поможет?
- Завтра еще придете.
Байрачный любовно поглядел на девушку, и та, выпроводив столь необычного пациента, серьезно призадумалась. В глубине души он очень нравился ей, этот лейтенант. Сегодня она была просто потрясена его решимостью. Ведь он не пожалел здоровья, лишь бы встретиться с ней. Но что ей делать, как быть? Дело в том, что Бибиджан с детских лет была обручена. У нее есть жених - Кара. Да и мать никогда не согласится на разрыв. Она знает одно: туркменка должна быть женой туркмена, и дело с концом. Одна надежда - бежать с лейтенантом куда-нибудь подальше от аула, чтобы ни мать, ни Кара - никто не знал, куда она уехала.
Но разве это возможно офицеру?
На следующий день Бибиджан уже не сказала летчику "вы свободны". В третий раз вообще медлила выпроводить его. А потом... потом решилась пойти с ним на танцы. В конце концов, аул далеко, Кара вряд ли узнает...
Лиля ничего этого не знала и втайне завидовала медсестре и лейтенанту.
Оркестр заиграл вальс.
Байрачный и Бибиджан пошли на круг. Лиля осталась одна. Искала и не находила Поддубного. Вдруг перед нею как из-под земли вырос Телюков:
- С приездом, Лилечка!
- Здравствуйте, Филипп Кондратьевич!
Расшаркиваясь с шиком неизменного завсегдатая танцевальной площадки, он пригласил ее на вальс. Девушка с легкой гримаской согласилась. Кружилась, а сама все поглядывала по сторонам.
- Что ж это не видно нашего бывшего спутника? - спросила она как бы невзначай.
- Майора Поддубного? - сразу догадался Телюков и насмешливо, с плохо скрытой иронией добавил: - Должно быть, ищет формулу воздушного боя для эры ракетных аэропланов...
Лиле стало неприятно - что он хочет этим сказать? И манера Телюкова расшаркиваться, и фуражка набекрень, и усики, подобно двум жукам, прилепившиеся под носом, и "кинжальные" бакенбарды - все это, вместе взятое, вызывало в девушке необъяснимую досаду. Она танцевала без всякого удовольствия и, как только танец окончился, попыталась выскользнуть из рук назойливого партнера. Но это оказалось не так просто. Едва лишь заиграли краковяк, как Телюков снова потянул Лилю за собой.
- Я вас так ждал, Лиля, - сказал он, крепко прижимая к себе девушку.
- Вы прежде были другой...
- Хуже?
- Нет, лучше.
- Это вам так кажется, - в такт музыке отвечал Телюков.
От следующего танца Лиля категорически отказалась:
- Мне пора. До свидания.
- Разрешите проводить вас?
- Не надо. Мне еще в библиотеку...
- Прекрасно, и мне туда же, - не отставал Телюков.
Лиля не знала, как от него избавиться, - ну что за человек! Пристает до неприличия... Как он сам не понимает...
Вдруг она увидела проходящую мимо Веру Иосифовну - жену майора Дроздова. Остановила ее, и они оживленно заговорили между собой. Телюкову не оставалось ничего иного, как отойти в сторону. Но когда Лиля простилась и пошла домой, он догнал ее:
- Убегаете?
Лиля остановилась.
- Что вам от меня нужно? - спросила она решительно.
Луна скрылась за облаками, стало совсем темно. Телюков закурил.
- Я люблю вас, Лиля!
Девушка молчала.
- Я люблю вас, - повторил он. - А... вы майором интересуетесь.
- Я не желаю с вами разговаривать, - Лиля резко повернулась и поспешила домой.
Телюков измял папиросу, выбросил ее и закурил новую.
Он давно уже питал к Поддубному чувство неприязни, потому что не верил, что "академик", как он прозвал майора, не рассказал кому-нибудь о его глупом бахвальстве тогда, на теплоходе.
Сейчас эта неприязнь, подогреваемая ревностью, усилилась еще больше. Раздраженный и злой, он зашел в бильярдную, но, увидев своего соперника, игравшего с майором Дроздовым, резко повернулся и ушел.
На следующий день майор Поддубный проводил предварительную подготовку к полетам на стрельбу. Присутствовал на этой подготовке и Телюков. Чтобы не смотреть в глаза своему сопернику, он забился в самый угол и вычерчивал на листе бумаги чертиков. Вдруг ему в голову пришла мысль: отбить при стрельбе мишень во что бы то ни стало. Да, он нарочно отобьет ее, и пускай "академик" убедится, что Телюков - это не кто-нибудь, а подлинный летчик-истребитель!
Почти каждый раз летчики готовятся к полетам по двум вариантам плановой таблицы. Не будет соответствовать погода или что-нибудь иное первому варианту, можно проводить полеты по второму. Летный день или летная ночь не пропадут даром.
Телюков тоже начал готовиться по двум вариантам. Одни расчеты и чертежи воздушной стрельбы сделал для отвода глаз, а другие - для себя, предназначенные исключительно для того, чтобы отбить мишень. Последний вариант от начала до конца был построен на нарушении правил безопасности, по принципу: ловкость рук - и никакого мошенничества! Он имел в виду почти вдвое сократить предполагаемую дальность открытия огня, целиться с большим упреждением, нежели расчетное.
Соответственно этому своему варианту он и тренировался сначала в учебном классе, а затем в поле на тренировочной площадке.
После занятий, вернувшись в свою холостяцкую квартиру, он еще раз проверил расчеты и чертежи и пришел к выводу, что маневр идеальный. Одно лишь беспокоило его: мишень будет буксировать сам "академик". Конечно, своевременно он не разгадает маневра, стрельбу не отменит, но потом...
- Э, будь что будет! - решил он и хлопнул кулаком по столу.

Занималась утренняя заря.
Сигарообразные "миги", выстроившиеся на линии предварительного старта, поблескивали голубоватым лаком. Управившись с подготовкой самолетов, авиационные специалисты сидели группами, курили, разговаривали. Кое-кто дремал на разостланных на земле чехлах.
Самолет майора Поддубного стоял в шеренге первым. Техник-лейтенант Гречка любовно похлопывал шершавой ладонью по фюзеляжу.
С необычайной любовью относился он к своей боевой машине. Для него она - живое существо. За блестящей, отполированной обшивкой самолета скрыто много и сложнейших, и нежных, как пушинка, и отлитых из огнеупорной стали механизмов, приборов. Многие из этих приборов могут слышать и видеть. У самолета есть жилы, по которым течет электрический ток, проходит воздух, пульсирует масло; есть крылья, ноги, хвостовое оперение. Пустишь электрический ток, запульсирует двигатель - сердце самолета, - и он действительно как живой: выдохнет из реактивной трубы горячий воздух и помчит вперед, а оторвавшись от земли, подберет ноги, повиснет на крыльях, совсем как птица.
После длительной разлуки с самолетом Гречка еще больше полюбил машину, прилагал все усилия, чтобы она была "здорова" и во всем слушалась летчика. Гречка безгранично гордился тем, что обслуживает самолет, на котором летает его друг.
Над аэродромом рассыпалась множеством искр зеленая ракета. Взвился над стартовым командным пунктом флаг Военно-Воздушных Сил Советского Союза.
Торжественный момент: летный день начался!
Майор Поддубный неторопливо полез по лестничке в кабину. Вслед за ним поднялся Гречка. Помог летчику привязаться ремнями, крикнул механику, чтобы тот приготовился к запуску двигателя.
- Разрешите запустить двигатель? - обратился по радио Поддубный к руководителю полетов.
- Запуск разрешаю, - послышался голос полковника Сливы.
Механик подсоединил к пусковой панели самолета фишку кабеля аэродромного пускового агрегата. Летчик нажал на пусковую кнопку. Зашумел стартер, раскручивая турбину. Секунда-другая - и реактивный двигатель зарокотал: вступила в действие турбина. Из реактивной трубы, будто из кратера вулкана, ударили газы. Вырываясь наружу, они вздымали пыль, подхватывали и несли камешки, начисто подметая позади самолета землю. И горе тому, кто попадет в струю этого потока.
Аэродром не терпит зевак. Каждый должен знать свое место, быть осмотрительным, осторожным.
Проверив показания приборов, техник выдернул наземный предохранитель катапульты, показал его летчику, чтобы тот не сомневался, что предохранитель вынут, спустился на землю и принял от фюзеляжа лестницу.
Поддубный закрыл фонарь кабины, Гречка стал у левой плоскости крыла, козырнул летчику.
Самолет вырулил на линию предварительного старта и через минуту-другую взмыл в воздух, увлекая за собой планер-мишень.
Старший лейтенант Телюков должен вылететь третьим. В том случае, если он отобьет мишень, двое летчиков так и не увидят результатов своей стрельбы. Жаль товарищей, но им, возможно, засчитают стрельбы по показателям фотопулеметов.
Тут Телюков хлопнул себя по лбу: а фотопулемет? Ведь он зафиксирует на пленке и расстояние, и ракурс стрельбы. Пленка выведет махинации на чистую воду!
Летчик уже готов был отказаться от задуманного, как вдруг сообразил, что пленку после полета можно засветить. Раскроешь кассету - и все!
Первым вылетел Поддубный. Через положенное время поднялся в зону второй летчик. Порулил свой самолет на старт и Телюков.
- Разрешите взлет? - спросил он по радио.
- Взлет разрешаю, - передал полковник Скиба.
Промелькнули за фонарем кабины аэродромные строения, проплыли под фюзеляжем коттеджи авиационного городка.
Все земное осталось внизу, позади. Впереди - безграничный простор голубого неба.
Телюков страстно любил полеты. В воздухе, среди многочисленных приборов, тумблеров, рычагов, кнопок, среди всего того, что придает кабине вид сложной лаборатории, он чувствовал себя, как музыкант за органом. Он не просто двигал рычагами, тумблерами, не просто нажимал кнопки, а как бы играл на них, и вся душа его наполнялась какой-то ликующей музыкой. Как музыкант, не глядя на клавиши, сосредотачивает все свое внимание на нотах и оттенках звуков, так и Телюков не смотрел на арматуру кабины. Руки сами находили нужный рычаг, тумблер, кнопку. Привычным взглядом окинет летчик приборную доску, и снова взор прикован к безграничному воздушному океану.
Зона стрельбы находилась в сорока километрах от аэродрома. Для пешехода, даже для автомобиля это все-таки порядочное расстояние. Для реактивного же самолета преодолеть такое расстояние было делом одного мгновения. Телюков сожалел, что так быстро прибыл к месту назначения. Ему хотелось летать, летать без конца. И зона стрельб казалась ему клеткой без стен. Летчик не имеет права самовольно ни войти в нее, ни выйти; не имеет права подняться выше дозволенного, спуститься ниже положенного. Все это не вязалось с натурой Телюкова. Больше всего нервировало его то, что мишень буксируется на относительно малой скорости.
Самолет-буксировщик шел по прямой, волоча за собой планер-мишень на длинном стальном тросе. Издали мишень напоминала какую-то неуклюжую птицу с висящими под брюхом ногами.
Телюков запросил разрешение на стрельбу.
- Стрелять разрешаю, - ответил из своей кабины помощник командира по огневой и тактической подготовке.
Телюков занимает исходное положение, начинает маневр. Расстояние между самолетом и мишенью быстро уменьшается. Вон "неуклюжая птица" задрожала в сетке прицела, как муха в паутине. Летчик нажал на гашетки. Самолет вздрогнул.
Телюков выходит из атаки и с удовлетворением обнаруживает, что "птица" исчезла. Будто кто-то проглотил ее в воздухе.
- Мишень отбита, - информирует Поддубный руководителя полетов.
- Вот дьявол, - слышится в наушниках недовольный бас полковника Сливы.
Приземлившись, Телюков подождал, пока оружейник снимет с самолета кассету, и вызвался лично отнести ее в фотолабораторию. По дороге открыл кассету, подержал пленку несколько секунд на солнце и снова закрыл.
Пусть теперь проверяют!
После разборов полетов Телюков с кислой миной на лице понуро шагал по дороге на гарнизонную гауптвахту.
- Возьмите, - протянул он коменданту записку на свой арест.
Комендант с удивлением поглядел на летчика:
- Это первый случай в истории Кизыл-Калынского гарнизона, чтобы офицера под арестом держали.
- Я попался потому, что класс показывал в воздухе! - вызывающе сказал Телюков. - А кое у кого мурашки по спине забегали... Вот и наказан.
Он всерьез был убежден, что пострадал за свой талант, ну и за мужество, конечно. Кто б отважился на такой маневр? Никто! А если б и отважился, то либо врезался бы в мишень, либо протаранил бы буксировщик. А он, Телюков, задумал отбить мишень и отбил. Показал высший класс пилотажа и воздушной стрельбы. Высший, слышите вы, трусы, бездарности!

Глава пятая
Первая эскадрилья готовилась к полетам на предельную дальность с посадкой на незнакомом аэродроме.
- Полетим по этому маршруту, - майор Дроздов поднял указку и провел ею по карте, развешенной на классной доске. Указка начертила фигуру, похожую на сплющенный многоугольник. - А сядем здесь.
Поддубный только что вошел в класс, примостился в заднем ряду и мысленно прикинул: получалось, что до самой отдаленной от аэродрома Кизыл-Кала точки было не более 200-220 километров.
"Какой же это полет на предельную дальность? - подумал он. - И разве есть хоть малейшее основание считать аэродром посадки незнакомым, если летчикам десятки раз приходилось пролетать над ним и делать посадку? И как хитро построен маршрут! Только здесь, вокруг своего аэродрома, да еще как можно ближе к железной дороге".
Объявили перерыв. Поддубный подошел к Дроздову:
- Степан Михайлович, тебя же куры засмеют за такой маршрут.
- А какой бы тебе хотелось видеть? Не такой, часом? - Дроздов достал из шкафа другую карту, разложил ее на столе.
- Вот это - маршрут! - воскликнул Поддубный, увидев на карте линию, которая, беря свое начало от Кизыл-Калы, пересекала Каракумы и тянулась за Каспий. - Это действительно полет на предельную дальность. И аэродром незнакомый. Так объясни, пожалуйста, в чем же тут загвоздка?
- Все в том же.
- Да ведь ты, Степан Михайлович, командир эскадрильи! Ты не только имеешь право, ты обязан действовать самостоятельно.
- Действовал, вот и маршрут проложил, рассчитал. Гришин отменил, начертил взамен свой.
- Идем сейчас же к нему.
- Не пойду, - заупрямился Дроздов. - Осточертело! Кроме того, это уже не просто маршрут, а приказ эскадрилье. А вот ты, Иван Васильевич, мог бы пойти. Ты помощник командира полка.
- И пойду! Пойду, как помощник командира, как офицер, как коммунист. И буду бороться за твой маршрут, потому что уверен: летчикам он по плечу. Ведь так?
- Безусловно так, Иван Васильевич. У меня ведь летчики какие! Орлы!
Майор Гришин сидел в кабинете командира полка и думал, как быть, если помощник оп огневой и тактической подготовке вмешивается буквально в каждую мелочь, да еще и угрожает написать рапорт по команде. Пронюхал сразу о бароспидографах, возмутился фарами... А там, гляди, придерется к полету на предельную дальность. Он такой.
Допустим, что обо всем этом Поддубный напишет командующему. Допустим. И его, Гришина, обвинят в упрощенчестве. Безусловно, оно налицо. От факта не уйдешь. Но с какой целью он вынужден прибегать к этому упрощенчеству? Чтобы не допустить аварийности... А разве забота о безаварийности не государственное дело? Разве не факт, что мигание фарой в воздухе предотвращает катастрофу? Факт! Кто знает, быть может, он, Гришин, сохранил своими действиями жизнь не одному летчику?
Размышляя таким образом, Гришин пришел к выводу, что при современных условиях он действует правильно, по крайней мере, без ущерба для полка. И надо, чтобы это хорошо усвоил непокорный помощник командира, чтобы он уразумел: сперва пусть полк войдет в колею, а затем уже можно отпускать тормоза...
Да, Поддубному необходимо это втолковать. Но каким образом? Как воздействовать на него? Конечно, если бы командир полка всецело стал на его, Гришина, сторону, было бы совсем просто: приказ - не лезь не в свое дело - и конец. Но, к сожалению, командир охотнее поддерживает не его, Гришина, своего заместителя, а помощника!
Замполита попросить? Он умеет разговаривать с людьми и убеждать их. И они прислушиваются к его голосу. Но капитан Горбунов уже далеко не тот юнец, которого знал Гришин. У него теперь на каждый случай свое мнение. Как видно, и он держит сторону Поддубного. В этом, пожалуй, можно не сомневаться. Разве не он говорил на партийном собрании, что майор Поддубный - офицер передовых взглядов и принципиальный коммунист?
Нет, замполит отпадает.
Разве с начштаба посоветоваться? Этот, кажется, нейтрален: он ни за Поддубного, ни за Гришина. Правда, заранее можно предвидеть его ответ: "Я, - скажет начштаба, - понимаю вас, Алексей Александрович, осадить помощника не мешало бы, но это можно сделать только на основании соответствующих документов. В каждом отдельном случае мы должны все это учитывать..."
Мысли Гришина перенеслись на старшего Жбанова, и лицо майора сразу искривилось, будто что-то кислое раскусил. Неустойчивых убеждений человек, бесхарактерный какой-то... Сам в свое время подал мысль о бароспидографах, а когда Поддубный начал доказывать, что эти приборы существуют вовсе не для того, чтобы подрезывать крылья летчикамЮ стал поддакивать ему и в конце концов сдался.
Инженер отпал также.
"Вот если бы майор Дроздов... - Но Гришин тут же отогнал от себя эту мысль. - Где там! Дроздов с помощником на "ты", о нем нечего и думать!"
Так, перебирая в памяти руководящих офицеров полка, Гришин вдруг осознал полное свое одиночество. Нет союзников. Нет единомышленников. Нет опоры.
- Как же это так! - растерянно воскликнул он, привычным жестом пустив все свои пять пальцев в шевелюру.
В это мгновение отворилась дверь и на пороге встал Поддубный.
- Разрешите, Алексей Александрович?
Штурман вскочил, словно его застали на месте преступления.
- А-а... пожалуйста, Иван Васильевич!
Поддубному пришла в голову идея использовать небольшой дипломатический маневр: он сделал вид, будто вовсе не знает о том, что автором маршрута полета на предельную дальность является Гришин.
- Был только что у майора Дроздова, - начал он издалека.
- Да? И что же? - Гришин беспокойно заерзал на стуле, догадываясь, о чем пойдет речь. - Еще что-нибудь неладное заприметили?
- Заприметил, Алексей Александрович. Вы угадали. Вместо маршрута пародию на него заприметил.
- Пародию?
- К сожалению.
- Я попросил бы вас выражаться нашим, военным языком, в поэзии я, говоря правду, не силен...
"Не силен-то не силен, - мысленно усмехнулся Поддубный, - а про поэзию вспомнил..." - И вслух сказал:
- Если речь идет о полете на предельную дальность, то это означает вот что. - Поддубный шагнул к карте, висевшей на стене, и провел по ней почти прямую линию. - А у Дроздова она имеет такой вид. - Поддубный обвел пальцем вокруг аэродрома. - Вот это Алексей Александрович, и есть пародия на маршрут. А выражаясь языком военным, как вы говорите, - упрощенчество в боевом обучении. Мне кажется, что срочно необходимо ваше вмешательство. Вы ведь штурман полка, кроме того, заместитель командира.
Гришин мигал глазами, поглядывая на карту, и после продолжительной паузы сказал:
- Вы, Иван Васильевич, правильно понимаете полет на предельную дальность. Вы также, в чем я абсолютно не сомневаюсь, подтвердите: если планируется посадка самолетов на незнакомом аэродроме, то он действительно должен быть для летчика незнакомым.
- Абсолютная истина, - подтвердил Поддубный, стараясь предугадать, куда поведет Гришин, где он сделает разворот на все сто восемьдесят градусов.
- Уверен, что так понимает дело и майор Дроздов, - продолжал Гришин. - Все же вы, Иван Васильевич, как мне кажется, несколько формально относитесь к вопросам летной подготовки. Вы берете из Курса боевой подготовки упражнение в его, так сказать, кристальной чистоте. Тем временем мы, авиационные командиры, должны в каждом отдельном случае учитывать те конкретные условия, в которых осуществляется полет. А условия у нас, сами видите, какие: здесь - пустыня, там - горы, затем - море и, наконец, - снова горы. Климатические условия также тяжелы. Допустим, мы загоним летчиков именно туда, куда вы показывали, - за Каспий. Допустим. А где гарантия того, что, пока они вернутся, у нас здесь не поднимется черная буря? Что тогда? Спасайся кто как может?
- В таком случае перенацелим самолеты на запасной аэродром, - сказал Поддубный.
- А запасы топлива вы учитываете?
- Перенацелим своевременно. В нашем распоряжении радио, локаторы, наконец, система слепой посадки. Если что, то и на своем аэродроме посадим...
- Техника - техникой, а люди - людьми. И я не разрешу, не позволю, чтобы рисковали людьми. Не допущу! - Гришин повысил голос.
- Значит, по-вашему выходит, что с Кизыл-Калынского аэродрома полет на предельную дальность невозможен?
- В таком виде, как предлагаете вы, - невозможен.
- Для чего же тогда вообще планировать полет на предельное расстояние? Чтобы сделать отметку в плане-графике летной подготовки?
- Каждый полет приносит определенную пользу.
- Такой полет ничего не даст. Напрасная трата топлива и моторесурса.
В глазах Гришина вспыхнули недобрые огоньки.
- Вы слишком много на себя берете! - сказал он.
Поддубный зашагал по кабинету, стараясь унять нарастающее раздражение. Наконец он остановился, искоса поглядел на Гришина:
- Если вспыхнет война, если в небе Отчизны появятся вражеские самолеты с атомными и водородными бомбами, партия, народ, правительство не спросят нас с вами, Алексей Александрович, готовы ли мы действовать в тех условиях, в которых находимся! Тогда некогда будет спрашивать. Тогда надо будет действовать, и нам прикажут действовать. Для того нас и поставили здесь, в пустыне, чтобы мы свыклись с суровыми условиями, закалялись в борьбе с трудностями. А мы эти трудности избегаем. Если и дальше так будет продолжаться, то в первый же день войны мы потеряем лучших наших летчиков. Вот чего вы не понимаете или не желаете понять, Алексей Александрович!
- Зато вы понимаете! Один вы умный, остальные дураки, так что ли? - Голос у Гришина срывался, в груди клокотала злость.
Поддубный, однако, не сдавался:
- Никто тут из себя умника не строит. Но у вас заблуждение и предвзятое мнение. Помните, как в первый день нашего знакомства вы говорили о каком-то штабном жуке, который якобы написал целую библию, потом подсунул генералу проект приказа, и тот подписал его, не читая. А это ведь неправда, Алексей Александрович. Мне стало известно, что генерал лично расследовал причины катастрофы и аварии. Зачем же зря охаивать штабного офицера?
Гришин ничего не ответил на это. Он настолько был взволнован, что не мог уже говорить.
Поддубный круто повернулся и вышел из кабинета.
Полковник Слива был нездоров. У него болели зубы. Что делать? Неужели плюнуть на все, и пусть верховодит Гришин, как ему заблагорассудится?
Нет! Так нельзя!
Поддубный позвонил полковнику на квартиру. К телефону подошла Лиля.
- Здравствуйте, Лиля. Это я, Поддубный. Семен Петрович лежит? А вы спросите, не может ли он принять меня дома? Дело неотложное.
В трубке послышался стук каблучков. Лиля, очевидно, пошла в спальню к отцу. Вскоре она вернулась к телефону.
- Вы слушаете, Иван Васильевич? Приходите. Папа примет вас.
Семен Петрович сидел на диване с перевязанной, распухшей щекой, охал и кряхтел.
- Зуб... - простонал он. - Ох, проклятый!
Поддубный рассказал, что именно заставило его потревожить полковника, и почти дословно передал свой разговор со штурманом.
- Маршрут, проложенный Гришиным, безусловно, не годится, - согласился полковник. - Но и тот, что предлагаете вы с Дроздовым, сейчас я не могу утвердить. Надо кое-что проверить, все взвесить, согласовать. Отдайте от моего имени приказ Дроздову - пусть готовит летчиков к стрельбе в лучах прожекторов. Во второй половине дня буду в штабе. А сейчас пойду в поликлинику рвать зуб.
- Ясно. Разрешите идти?
- Идите.
Поддубному не терпелось скорее сообщить Дроздову радостную весть. Перешагнув через порог, он чуть было не налетел на Лилю, которая поднималась по ступенькам с полным ведром. Девушка, желая посторониться, нечаянно расплескала воду.
- Извините, Лиля.
Она поставила ведро, прислонилась спиной к перилам и посмотрела на него прищуренным взглядом. На верхней, чуть вздернутой губе, покрытой еле заметным пушком, серебрились росинки пота. На ней был все тот же синий рабочий костюм, туго облегавший ее стройную фигуру; из-под косынки выбивалась пушистая прядка белокурых волос.
- На первый раз можно простить, - улыбнулась Лиля, показывая на мокрую туфлю.
- Я тороплюсь...
- Вижу. У вас так много дел, - сказала она с нескрываемой иронией. И, видя, что он собирается уходить, спросила: - Это правда, что Телюков сидит под арестом?
Она спросила об этом с единственной целью задержать Поддубного хоть на минуту. А тот усмотрел в этом вопросе упрек. Ему показалось, что Лиля сердится на него за то, что Телюкова упрятали на гауптвахту. Но при чем здесь он, помощник командира? Арест наложил командир полка - разве ее об этом неизвестно?
- Да, сидит, - ответил Поддубный, в душе завидуя Телюкову.
Он сошел с крыльца и медленно направился к калитке, даже не сказав до свидания.
В учебном классе его позвал к себе замполит Горбунов, очевидно, чтобы потолковать наедине.
- Так, говорите, полковник аннулировал маршрут, проложенный Гришиным? - спросил он задумчиво.
- Аннулировал.
- И вы полагаете, что добились своего?
- А разве не так?
Замполит жестом руки указал на дверь и вышел из класса первым. Так же задумчиво он достал папироску, закурил.
- Я убежден, - начал он, медленно шагая и увлекая за собой Поддубного, - что по-вашему не будет. Полковник пойдет с Гришиным на компромисс. Дроздов не полетит со своей эскадрильей туда, куда он наметил - за Каспий, на Кавказ. Проложат иной маршрут, может быть, немного усложненный, - и только.
Замполит остановился, искоса поглядел на Поддубного, очевидно, определял, как тот реагирует на его слова.
- Разве вы, товарищ майор, не видите, что полковник Слива гнется и сюда и туда? Нажмите вы - он поддается. Нажмет Гришин - поддается точно так же.
- Вижу, Андрей Федорович, но вы еще мало знаете меня!
- Вот это уже неправда. Чтобы замполит да не знал людей! Вы, Иван Васильевич (он впервые назвал его по имени и отчеству), офицер принципиальный, настойчивый, получили хорошую закалку в академии. Но действуете не совсем правильно. Понимаете? В одиночку действуете, забывая, что один в поле не воин. Так вам не удастся выкорчевать пень.
- Удастся!
- Ну, может быть, - подумав, согласился замполит, - но пока будете выкорчевывать - много воды утечет. А не лучше ли взяться за этот пень гуртом? - Замполит прижал кулаки друг к другу. - Скажем, всей партийной организацией полка? А?
- Вы хотите поставить вопрос о Гришине на партийном собрании?
- Не о нем персонально, а о нашей летной подготовке. Но вы поняли меня почти правильно.
Поддубный помолчал
- Что ж, - сказал он после паузы, - неплохо было бы. Однако Гришин хотя и временный, но все же заместитель командира полка. Имеет ли парторганизация право...
- Критиковать его служебную деятельность? - подхватил замполит.
- Вот именно.
- Будем критиковать недостатки в летной подготовке. Устами самих же командиров-коммунистов. Дальше такое положение терпеть нельзя, Иван Васильевич. Грош цена нам, коммунистам, если мы закроем глаза на недостатки. Вы согласны со мной?
- Пожалуй - да.
Разговаривая, они незаметно вышли на спортивную площадку, огороженную белыми, окрашенными известью, трубами. Остановились под перекладиной. Замполит закурил вторую папиросу - он явно был взволнован.
- В пятницу у нас ночные полеты, - заговорил он. - А в субботу утром, после отдыха, мы проведем партийное собрание с повесткой дня: "Итоги выполнения плана летной подготовки и задачи коммунистов". Так мы решили на заседании бюро.
- Правильно решили, - заметил Поддубный. - И позвольте мне выступить с докладом.
Замполит покачал головой:
- Вы, Иван Васильевич, снова все хотите взвалить на свои плечи. Доклад уже готовит начштаба подполковник Асинов.
- Начштаба?
- Да.
- простите, это только между нами, но мне кажется, что он в известной мере формалист. Делает все "на основе соответствующих документов" и в цифрах любит копаться. Не суховат ли будет доклад?
- Как раз это и учли мы на бюро. Цифра - это факт. Цифры - это уже картина. Пусть он на основании своих штабных документов нарисует картину и выставит ее на собрании, а мы посмотрим на нее своим партийным глазом и постараемся разобраться, почему она такая неприглядная и кто уродует ее.
- Пожалуй, вы рассуждаете логично, - одобрительно отозвался Поддубный.
- Разумеется, я тоже приложу свою руку к тому, чтобы картина в докладе выглядела реальной, - добавил замполит.
Он совсем не был так робок и застенчив, каким показался в первый день знакомства на аэродроме, и Поддубный пожалел, что до сих пор не обращался к нему и не советовался с ним. И все же такая разительная перемена была ему несколько непонятна.
- Между прочим, Андрей Федорович, --обратился к нему Поддубный, - кажите мне, почему вы прежде так остро не ставили вопрос о летной учебе?
Не сразу ответил замполит. Почесал затылок, задумчиво уставясь в одну точку, словно собирался с мыслями.
- Вы уж извините за столь явную неделикатность, - смутился Поддубный.
- Нет, почему же? Отвечу... Видите ли, меня не так давно назначили замполитом. Опыта нет. Робость была какая-то... Я здесь, в этом полку, вырос. Полковник Слива выпустил меня в самостоятельный полет... Он же назначил меня старшим летчиком. Потом ходатайствовал о назначении командиром звена. Не без его помощи выдвинулся я и в замполиты эскадрильи, а затем и полка. Он для меня как отец родной. А Гришин?.. Вы ведь не знаете... он давал мне рекомендацию в партию. Но теперь я понял: пора выходить из младенческого возраста. Вот и начинаю...
- Батьку брать за чуб? - рассмеялся Поддубный.
- Выходит, так, - улыбнулся замполит.

Горбунов лично занялся подготовкой партийного собрания, беседовал с коммунистами, выявляя их мнения, собирал факты, обобщал их, делал наброски для проект решения.
Накануне партийного собрания, в пятницу. Замполит зашел к начштаба подполковнику Асинову, ознакомился с тезисами доклада и поинтересовался, кто из коммунистов назначен на дежурство и не сможет по этой причине присутствовать на собрании. Тезисы во многом удовлетворяли его, а вот в назначении дежурных явно чувствовалась тенденциозная рука Гришина. Учуяв надвигающуюся грозу, он заранее позаботился о том, чтобы наиболее рьяные его противники - коммунисты майор Поддубный и майор Дроздов - сидели во время партийного собрания на аэродроме в кабинах самолетов.
"Поразительная предусмотрительность, черт побери! - возмутился замполит. - Вот, оказывается, как еще можно глушить критику!"
Он поставил об этом в известность командира полка. Поддубного и Дроздова от дежурства освободили.
Из штаба капитан Горбунов направился в учебный класс связи - самый просторный класс, где обычно проходили партийные и комсомольские собрания. Секретарь партбюро капитан технической службы Донцов занимался технической подготовкой собрания. В момент, когда вошел замполит, он, взобравшись на табурет, прикладывал к стене над столом президиума лозунг: "Запрещается критиковать приказы и распоряжения командира, а также его служебную деятельность".
Замполиту казалось, что в этом лозунге, который долгие годы неизменно пестрел в зале партийных собраний, было что-то недосказанное. Конечно, критиковать, а значит, и обсуждать приказы и распоряжения военачальника нельзя. Это совершенно бесспорно. Приказ должен выполняться всеми подчиненными безоговорочно, точно и в срок. Если же каждому будет дано право оспаривать приказ своего командира, обсуждать его правильность или неправильность, обсуждать тогда, когда надо действовать без промедления, то нельзя рассчитывать на успех, тем более в бою. Но где и как найти границу между служебной и неслужебной деятельностью начальника? Ведь каждый начальник, по крайней мере не выше полкового масштаба, все время, с утра до вечера, находится среди подчиненных. Не так-то легко бывает распознать эту "неслужебную" деятельность. Да и трактуют ее многие по-своему. Был же случай в Кизыл-Кале, когда один командир дал офицерам автомобиль-вездеход, чтобы те поохотились в песках на лисиц, а когда этому командиру намекнули, что, дескать, машина используется незаконно, он заявил с апломбом: "Я разрешил и прошу не вмешиваться в мою служебную деятельность".
Деятельность - охота на лисиц!
А взять Гришина. Явно ведь коммунист сбился с правильного пути и сбивает других. Так неужели партийная организация, членом которой он является, не вправе указать ему на это, повернуть на правильный путь, не ожидая, пока это сделают свыше? Разве партийная организация не несет ответственности за своего члена, равно как и тот перед парторганизацией? В молодом замполите пробуждалось замечательное качество коммуниста-руководителя - партийное чутье. По мере того как, будучи заочником военно-политической академии, он все глубже и глубже вникал в суть марксистско-ленинской теории, в частности в вопросы военного строительства социалистического государства, ему легче становилось ориентироваться в конкретной обстановке, анализировать ее. Это партийное чутье и привело его к твердому решению: поддержать Поддубного всем партийным коллективом полка и сломить упрямство перестраховщика Гришина, не боясь вторжения в его служебную деятельность. А если он, Горбунов, окажется вдруг неправ - пусть его поправят. Пусть даже накажут, но он будет действовать, как подсказывают разум и партийная совесть.
Секретарь партбюро, повесив лозунг, соскочил с табурета и принялся убирать со стола бумаги, краски, карандаши.
- Погодите, - остановил его замполит и вынул из кармана небольшую книжечку с золотым тиснением на темно-вишневом переплете - "Устав Коммунистической партии Советского Союза". Найдя нужную страницу, замполит протянул раскрытую книжечку секретарю партбюро:
- Вот какой лозунг еще необходимо вывесить.
Донцов, сдвинув свои черные, сросшиеся на переносице брови, читал скороговоркой:
- "Развивать самокритику и критику снизу, выявлять недостатки... так-так... Зажим критики является тяжким злом. Тот, кто глушит критику, подменяет ее парадностью и восхвалением, не может находиться в рядах партии".
- Длинно, у меня и бумаги не хватит, - сказал Донцов.
- А вы поищите, пожалуйста, обязательно поищите. И еще не мешало бы вывесить такой лозунг... Берите карандаш. Есть? Так вот пишите.
И замполит начал не спеша, выразительно диктовать:
- Обязанность партийной организации, запятая, всех коммунистов, тире, глубоко вникать в вопросы обучения воинов, дефис, авиаторов, запятая, всемерно помогать...
Донцов писал стоя, ссутулясь над столом. Его черные как вороново крыло волосы лежали на голове застывшими волнами. Крепкий затылок лоснился, отчего воротник белого кителя слегка пожелтел.
- ...помогать командиру, - диктовал далее замполит, - в выполнении плана боевой подготовки. Точка. Все. А на помощь позовите нашего художника комсомольца Калашникова. Поменьше занимайтесь сами техническими делами.
Донцов выпрямился и заметно смутился.
Он не был кадровым политработником, по крайней мере не считал себя таковым. Он был специалистом по электроспецоборудованию самолетов; три года подряд его избирали членом бюро, пока наконец не стал его освобожденным секретарем. Честный и скромный офицер, он горячо взялся за дело, но вскоре почувствовал, что политработа - дело кропотливое и настоящего политработника из него не получится. Не хватало собственной инициативы. Когда замполит не давал ему конкретных указаний и заданий, он совершенно не знал, чем бы заняться на аэродроме во время полетов. А чтобы не слоняться без дела, оформлял и выпускал боевые листки, листки-молнии; а сделав это, зачастую шел к авиаспециалистам, надевал комбинезон и помогал им.
Живая работа с людьми, особенно с летчиками, никак не клеилась у секретаря партбюро. Он оставался техником и втайне ожидал того момента, когда наконец коммунисты изберут нового секретаря, чтобы ему скорее возвратиться к авиационным приборам.
Замполит не раз упрекал секретаря партбюро за то, что он слишком увлекается технической стороной дела, поэтому тот и смутился сейчас, почувствовав свою слабую сторону.
- Ну, а как насчет проекта решения? - спросил Донцов у замполита.
- Соберем вечером всех членов бюро, выслушаем мнения и набросаем в черновике. А на собрании подредактируем. Как вы думаете?
- Можно и так, - согласился Донцов. - Коллективно оно лучше.
- Вот именно.
Гришин, следя за подготовкой партийного собрания, сожалел о своем необдуманном намерении упрятать Поддубного и Дроздова в кабины самолетов. Дело было шито белыми нитками - как он не подумал об этом? Теперь его и впрямь могут обвинить в том, что он преднамеренно зажимал критику. Замполит не преминет заявить на собрании о злополучном дежурстве и безусловно, даст этому делу соответствующую подкладку...
В пятницу, возвратившись после обеда к себе домой, он, по обыкновению, разделся, прилег на диван, чтобы вздремнуть перед ночными полетами часок-другой под дуновением бесшумного вентилятора. Но сон не приходил. Правая рука невольно тянулась к шевелюре, теребила ее. Мысли, одна тревожнее другой, лезли в голову. Гришин до мельчайших подробностей обдумал свое предстоящее выступление в прениях, а позже, по возвращении с ночных полетов, изложил его на бумаге. Обдумывая фразы, черкая и перечеркивая написанное, он время от времени мысленно повторял услышанную как-то пословицу: "Идешь на лисицу - готовься к встрече со львом", - подразумевая при этом Поддубного.
И вот наступила суббота.
В класс связи Гришин прибыл за пятнадцать минут до начала собрания. Члены партийного бюро, разместившись за столом, покрытым кумачем, о чем-то совещались. Поддубный и Дроздов уже были здесь, стояли у окна, беседовали. Гришин подошел, пожал им руки и, обменявшись несколькими фразами, повернулся к инженеру Жбанову, который одиноко сидел в первом, пока еще пустом ряду, просматривая газеты.
- Что новенького, Кондрат Кондратьевич? - спросил он.
Инженер поднял глаза - глубокие морщины избороздили коричневый от загара лоб; на висках обозначалась просинь жилок.
- Что нового? Много и нового, и старого. Империалисты грозят водородными бомбами. Гитлеровские генералы переодеваются и снова занимают командные посты...
- Да это не так уж ново на сегодняшний день, - резюмировал Гришин, присаживаясь к инженеру. Предварительно он сдул со скамейки несуществующую пыль. Вдруг его взгляд остановился на выдержке из Устава КПСС: "Тот, кто глушит критику, подменяет ее парадностью и восхвалением, не может находиться в рядах партии".
Гришину показалось, что эти слова относятся исключительно к нему одному из всех присутствующих здесь. Как-то сразу стало неприятно на душе. "Но почему я должен считать, что эта цитата касается именно меня? - заработала у него мысль. - Обычная выдержка из устава... Разве я когда-нибудь глушил... Кому-то надо дежурить!"
Он оправдывал себя, но на душе по-прежнему было неспокойно. У него вдруг появилось желание подойти к замполиту и попросить извинения, признаться и раскаяться в неблаговидном и необдуманном поступке. Он даже поднялся было с места, но тут снова заработала мысль: "Почему? Почему я должен извиняться? Разве я сделал что-либо дурное? Я борюсь за безаварийность в полку, за строгую методическую последовательность. Я направляю летную подготовку с трезвым учетом реальных климатических условий. А Поддубный? Он забывает, что находится в Каракумах. До него же не доходит, что это такое - Каракумы!"
Не отдавая себе отчета, Гришин излагал в уме то, что приготовил для выступления в прениях.
А тем временем в зале собирались коммунисты, занимали места. От белых офицерских кителей в помещении стало как будто светлее. Большой портрет Владимира Ильича Ленина, кумач на столе, лозунги на стенах - все это создавало картину торжественного события.
Ровно в десять ноль-ноль секретарь партбюро Донцов открыл собрание. Избрали рабочий президиум, в состав которого вошел и майор Поддубный: его кандидатуру поспешил выдвинуть Дроздов. В президиуме Поддубный оказался один в звании старшего офицера, и, должно быть, поэтому ему поручили роль председательствующего. Слово для доклада предоставили коммунисту Асинову.
Начштаба славился в полку отличной воинской выправкой, подтянутостью и безупречным внешним видом. И когда бывало полковник Слива замечал за тем или иным офицером неряшливость, то частенько говорил, сердито хмуря клочковатые брови:
- Пойдите и поглядите на начальника штаба, поучитесь у него аккуратности!
И начштаба гордился тем, что является в полку как бы законодателем офицерского этикета. Сегодня по случаю партийного собрания и в связи с тем, что он выступает с докладом, подполковник Асинов выглядел прямо-таки элегантно. Его стройную фигуру облегал отлично сшитый и безукоризненно отутюженный костюм. Как лакированные, сверкали ботинки. Добела начищены пуговицы. Редкие волосы аккуратно причесаны и разделены пробором. Гладко выбритые щеки и подбородок слегка лоснились.
Положив на трибуну папку с тезисами доклада, Асинов развесил подготовленные штабом таблицы, графики, диаграммы. Сделав это, он не торопясь раскрыл папку, отпил из стакана глоток воды, вытерся белоснежным платком и, пряча его в карман, громко произнес:
- Товарищи коммунисты!
В зале стало тихо.
- Партия и правительство поставили нас на один из важнейших участков защиты южных рубежей Родины. Это - большое доверие. Близость государственной границы, а также наличие у вероятного противника скоростных самолетов-бомбардировщиков и беспилотных средств воздушного нападения обязывает нас находиться в постоянной боевой готовности, поддерживать выучку летчиков и техников на уровне современных требований. В связи с этим я позволю себе более подробно охарактеризовать воздушную обстановку, которая может сложиться на нашем участке в случае войны.
Докладчик говорил языком штабного офицера, обладающего широким тактическим кругозором. Речь его была логически стройной и лаконичной. Но в целом выступление скорее походило на лекцию, нежели на доклад. Боясь, что начштаба, увлекшись чисто тактическими вопросами, будет продолжать все в том же духе, Поддубный бросил вопросительный взгляд в сторону замполита, который сидел рядом с полковником Сливой. В этом взгляде можно было прочесть: "Когда же докладчик возьмет быка за рога?" Замполит понял беспокойство помощника командира и поспешил успокоить его еле уловимым жестом: дескать, все будет в порядке.
- Ясно, - говорил докладчик, - что столь сложная воздушная обстановка потребует от наших авиаторов большого напряжения моральных и физических сил, всесторонней боевой выучки...
"Вот именно! Вот именно!" - нашептывал про себя Поддубный, внимательно прислушиваясь к докладчику.
- ...Потребует умения взять от нашей замечательной техники все, что она может дать. И мы вправе с гордостью сказать, что многие наши летчики обладают этой выучкой. Однако с выполнением плана боевой подготовки у нас за последнее время, как видно из соответствующих документов, дела обстоят неблагополучно: отстаем от других полков.
Докладчик взял указку, подошел к одной из таблиц:
- Мы плетемся в хвосте, товарищи! Притом отстаем по важнейшим видам летной подготовки. - И тут он перешел к анализу цифр. Вырисовывалась действительно неприглядная картина. Недостаточен общий налет. Мало проведено воздушных боев на больших высотах. Некоторые летчики давно не летали под колпаком, теряя таким образом навыки полетов по приборам. Отставали от программы молодые летчики.
- Когда же кривая поползла вниз? - продолжал подполковник Асинов, возвратясь к трибуне и заглядывая в тезисы. - Данные показывают, что она поползла вниз после катастрофы. У нас в полку появились перестраховщики. Да, некоторые товарищи, к сожалению...
- Просьба называть имена! - раздался из зала голос майора Дроздова.
Докладчик посмотрел в сторону командира полка и замполита, словно спрашивая у них разрешение. Семен Петрович пробасил:
- Называйте, товарищ Асинов! Если нужно, то и меня критикуйте, не обижусь! Перед партией все равны.
- Так вот, товарищи, этой болезнью - перестраховкой - страдает коммунист Гришин. Он отрицательно относится к планированию сложных упражнений Курса боевой подготовки, допускает упрощенчество, а замполит Горбунов и партийная организация, возглавляемая Донцовым, не обращает на эти недостатки внимания. Их партийное чутье явно притупилось.
- Правильно! - раздался голос замполита.
- Да и коммунисты штаба полка ослабили свой контроль, - продолжал Асинов.
- Тоже правильно! - вновь подтвердил замполит.
- Штабу было известно, что самолеты-цели обозначали себя фарами в ночном небе. При мне подавались штурманами наведения команды, не предусмотренные соответствующим документами и вносящие упрощенчество. Тем не менее я, как начштаба и коммунист, не принимал мер, не замечал того, что Гришин тормозит нормальный ход учебы, маскируясь под методическую последовательность и ссылаясь на тяжелые климатические условия.
В докладе Поддубный не без удовлетворения улавливал направляющую линию замполита. Неплохо поработал он, подготавливая собрание. Оно многим раскроет глаза. Поймет кое-что и Семен Петрович, если даже и не назовут коммунисты его имени...
Гришин чувствовал приблизительно то же самое: докладчик читает то, что написал или продиктовал ему замполит Горбунов. Взвинченный критикой, он горько сожалел, что в свое время дал Горбунову рекомендацию в партию. Вот, оказывается, расплата за доверие! Ты перед ним открыл двери в партийный дом, а он, войдя в этот дом, избивает тебя... Где же совесть? Где уважение? Но ничего, он, Гришин, еще покажет, как подрывать его авторитет, критиковать служебную деятельность!
Далее докладчик говорил о дисциплине, критиковал Дроздова за то, что его подчиненный - старший лейтенант Телюков - запятнал честь офицера, попав на гауптвахту. Эта часть доклада вполне удовлетворяла Гришина, и накипь горечи постепенно спадала.
Доклад окончен. После десятиминутного перерыва развернулись прения. Первым попросил слова майор Дроздов. Широкими шагами направился он к трибуне, выпрямился во весь свой богатырский рост и без обиняков начал:
- Да, товарищи коммунисты, мой подчиненный - комсомолец Телюков - споткнулся. Он посадил пятно на всю эскадрилью, на весь полк. Я признаю свою вину. Вместе с партийной и комсомольской организациями нашей первой эскадрильи мы постараемся помочь человеку исправиться. Но докладчик на все сто процентов прав, подвергая критике коммуниста Гришина. Коммунист Гришин тормозит нормальный ход боевой учебы. Прошу вашего внимания, - Дроздов развернул навигационную карту, на который был нанесен Гришиным маршрут полета эскадрильи на предельную дальность. - Правильно майор Поддубный назвал это пародией на маршрут! Получается, как в песне: "На закате ходит парень возле дома моего..." Коммунист Гришин, очевидно, хотел, чтобы я со своими летчиками тоже крутился-вертелся возле аэродрома своего...
По залу прокатился смешок. Гришина, который до этого хоть и с трудом, но молча выслушивал выступление, вдруг прорвало:
- Товарищи коммунисты! Товарищ командир полка! - крикнул он. - Да ведь это же критика моего приказа!
Поддубный застучал карандашом о графин, призывая к порядку. А когда порядок водворился, поднялся полковник Слива и попросил два слова для справки.
- Предоставить! - раздались дружные голоса.
Семен Петрович, обращаясь к Гришину и указывая на карту, которую Дроздов все еще держал развернутой, сказал:
- Это не приказ. Я отменил его. Продолжайте, Дроздов, а вы, Алексей Александрович, наберитесь мужества и терпеливо слушайте.
Дроздов припомнил Гришину и о бароспидографах, и о лунных ночах... Попросил партийное бюро не либеральничать с теми, кто ставит палки в колеса...
После Дроздова выступил комэск капитан Марков. То и дело вытирая носовым платком лоснящееся от жары лицо, он тоже критиковал Гришина, главным образом за то, что самолеты-цели обозначали себя фарами.
- Такая практика далека от боевой действительности, и я просил бы командира части запретить Гришину делать это, - сказал он в заключение.
Больше всего Гришин боялся критики со стороны Поддубного и поэтому выжидал, намереваясь попросить слова сразу же после его выступления, чтобы ударить по горячим следам... Но Поддубный не выступал, предоставляя слово другим коммунистам. Вопреки ожиданиям, Гришина поддержал в своей речи инженер Жбанов:
- Мне кажется, что коммунист Гришин не заслуживает столь резкой критики. Мы знаем его как способного штурмана. К тому же он, будучи заместителем командира, многое сделал для предотвращения летных происшествий...
Гришина растрогали слова инженера - наконец-то нашелся добрый, а главное, умный человек! Он тотчас же попросил слова. Вышел на трибуну и, по привычке запустив всю пятерню в шевелюру, обвел присутствующих взглядом, словно искал сочувствующих. Внешне он казался спокойным, но это спокойствие было напускным. Сидящие ближе к трибуне видели, как у Гришина мелко дрожал острый подбородок и перекатывались желваки на скулах побледневшего лица.
Прежде чем начать свою речь, он заглянул в блокнот, который держал в левой руке, затем снова запустил пятерню в прическу и заговорил несвойственным ему, каким-то певучим тоном, словно читая проповедь:
- К сожалению, среди нас нет сейчас двух дорогих товарищей-коммунистов. Один из них погиб в районе Аральского моря, а второй лежит в госпитале, и неизвестно, будет ли когда-либо летать. Мы теряем людей в мирное время... Да, мы теряем людей, товарищи! - повторил Гришин, явно намереваясь разжалобить присутствующих. - Мы не выполнили своего государственного долга - летать без аварий и катастроф. Наш полк стал аварийным. Правда это или, быть может, я сочиняю небылицы?
Гришин вопросительно поглядел на замполита, затем повернулся к Поддубному:
- К сожалению, правда, товарищи! Должны мы принять меры к тому, чтобы не повторялась аварийность? Должны. Так почему же здесь мои мероприятия встречаются в штыки? Почему меня здесь называют перестраховщиком и скептиком? Почему, я вас спрашиваю, потрясают с этой трибуны моими приказами, подвергая их недозволенной критике?
Голос оратора все повышался...
- К нам прибыл новый товарищ - майор Поддубный... - Гришин залпом осушил стакан воды. - До сих пор он служил на севере. Он не имеет понятия об особенностях летной учебы в условиях пустыни, где столь часты губительные песчаные бури. А между тем куда толкает нас Поддубный? К аварийности - вот куда! И тем досаднее, что его поддерживают такие руководящие офицеры, как замполит Горбунов, комэски Дроздов, Макаров и другие товарищи. Да и коммунист Слива, наш уважаемый, заслуженный командир, оказался у него на поводу...
- Вы отвечайте на вопрос - почему наш полк отстает по важнейшим видам летной подготовки? - бросил реплику Дроздов.
Гришин пропустил эти слова мимо ушей. Он умалчивал о том, что было не в его пользу, и нажимал на своих противников, разя их, как ему казалось, неопровержимыми аргументами. В десять минут, установленные регламентом, он не уложился и попросил дополнительно еще пять минут. Ему дали три, да и то по настоянию замполита - нельзя, мол, зажимать критику, какой бы она ни была.
Майор Поддубный, взгляды которого встретили на собрании поддержку абсолютного большинства офицеров-коммунистов, в том числе и командира полка, не собирался выступать. Но речь Гришина обеспокоила его тем, что вызвала у некоторых коммунистов сочувствие. Даже Максим Гречка, который сердцем и душой был привязан к Поддубному, поглядывал на него с немым вопросом: "А может быть, и в самом деле Гришин прав?"
- Нет, товарищи коммунисты, не прав Гришин! - попросив слова, сказал Поддубный. - Упрощая полетные задания из-за боязни, как бы чего не вышло, он рубит сук, на котором сидит весь наш полк.
- Правильно! - послышался дружный хор голосов.
- Я вам приведу такой житейский пример. Допустим, кто-то из купающихся в море или в озере утонул. Достаточно ли в целях предосторожности сказать остальным: не заплывайте далеко? Вряд ли. Если не умеешь плавать, то и у берега утонешь. А как поступить, чтобы люди не тонули? Прежде всего надо научить их хорошо плавать, затем добиваться строжайшего соблюдения правил купания, как следует поставить службу спасения. Вот по какому пути, а не по тому, по какому предлагает Гришин, должны мы идти. И это тем важнее, что в случае войны нам, летчикам, придется заплывать очень далеко и глубоко нырять в воздушный океан, перехватывая скоростные самолеты и беспилотные средства. И если мы сейчас не обучим своих летчиков хорошо плавать, то это может нам дорого стоить...
- Майор Гришин часто говорит, - продолжал Поддубный, - что теперь, дескать, мирное время. Но разве нам неизвестно, что американские бомбардировщики патрулируют с водородными бомбами на борту? Не на земле, в воздухе они дежурят! Приказ - и молниеносная вспышка войны. Кто же нам, военным летчикам, позволит в такой сложной обстановке плестись в хвосте?
Поддубный говорил спокойно, не размахивая над трибуной руками, как это делал Гришин, не повышая голоса. Но каждая его фраза, каждое слово гремели как набат.
Слушая Поддубного, Гришин невольно сжимался, уходил в себя. Он понимал: правда на стороне майора. Но вместе с тем ему казалось, что Поддубный перехлестывает, ибо не в состоянии понять конкретных условий сегодняшнего дня. Его речь хороша для другого полка, но отнюдь не для Кизыл-Калынского.
Последним в прениях выступил замполит Горбунов. Разумеется, он целиком и полностью поддержал Поддубного, Дроздова, Маркова и подверг резкой критике Гришина. Упомянул замполит и о попытке Гришина "упрятать" Поддубного и Дроздова в кабины самолетов.
Это сообщение вызвало возмущение решительно всех коммунистов. А Гришин, одолеваемый чувством стыда, пришел в неописуемую ярость.
- Вы подрываете мой авторитет! - горячился он. - Нарушаете инструкцию! Я буду жаловаться генералу! Главкому!
- Жалуйтесь! - оборвал его замполит. - Но помните: ни генерал, ни главком не похвалят вас и не поддержат. Они тоже коммунисты. У всех нас, больших и малых начальников, у членов партии и беспартийных, есть один самый главный главком - это наша Коммунистическая партия. Мы здесь не делаем ничего такого, что противоречило бы указаниям партии, ее политике. Коммунисты не могут, не должны равнодушно относиться к недостаткам, от кого бы эти недостатки ни исходили!
Три с лишним часа длилось собрание. Оно всколыхнуло сердца и чувства всех коммунистов. Каждый ощущал приближение переломного момента.
После собрания майор Поддубный сразу же возвратился домой. Уборщицы, очевидно, не было. Комната оставалась неубранной. В пепельнице торчали окурки, на полу валялись скомканные листы бумаги и старые, пожелтевшие от времени газеты, по-видимому слетевшие со стола.
Он снял с себя тужурку и принялся наводить порядок. Свернул из бумаги кулек и высыпал туда содержимое пепельницы. Смахнул газетой пыль со стола. Веника не оказалось, и он стал подметать пол сапожной щеткой. Это было чертовски неудобно. Он отбросил щетку и устало опустился на диван, который пока служил ему и кроватью.
Он лежал и думал о только что закончившемся партийном собрании. Какую залежавшуюся глыбу своротило оно! По всему видно, что Гришин, конечно, не сдастся с первого раза. Он, ко всему прочему, был еще невероятно упрямым. Но сдвиги наметились, и это очень хорошо! Правильно сделал замполит, подняв коммунистов полка на борьбу с упрощенчеством и послаблением в летной учебе.
Послабление... Какими последствиями чревато оно, когда над миром нависла зловещая туча, готовая разразиться ливнем атомных ядер... Ослабишь напряжение в боевой учебе сегодня, завтра, послезавтра, а там, глядишь, уже и вовсе отстал. А отсталых бьют беспощадно, безжалостно. Враг потому и называется врагом, что он неумолим. Его можно одолеть только превосходящей силой, и силу эту надо кропотливо накапливать изо дня в день. Все это тем более важно, что враги Советского Союза и всего социалистического лагеря лихорадочно готовятся к военным мероприятиям... И не только в войсках, но и в научных лабораториях, в цехах заводов, одним словом - везде.
Наша партия, наше правительство прилагают огромные усилия, чтобы предотвратить войну. Они требуют разоружения, обращаются к народам всего земного шара. Но пока правящие круги капиталистических стран отвергают эту миролюбивую политику Советского правительства, нашим ученым, инженерам, рабочим тоже приходится делать бомбы, снаряды, ракеты... Иного выхода нет. Когда сумасшедший беснуется, на него надевают смирительную рубаху.
Военная техника движется вперед семимильными шагами. Самолет новой конструкции, поставленный для сборки на ленту конвейера, стареет, едва успев сойти с нее. Научная мысль врывается в заводские цехи, как воздух в вакуумный сосуд, в стенке которого просверлили отверстие, и выметает даже то, что может устареть в самое ближайшее время. И раз такова современная действительность, позволительно ли вести в авиационном полку учебный процесс черепашьими темпами? Ведь не секрет, что скоро должны прийти в полк самолеты с большими скоростями и потолком. А тут еще не используются в полной мере возможности старых. Да, - одобрил свои действия Поддубный, - я поступаю правильно, идя в решительную атаку против Гришина и ему подобных! Они опасны своей слепотой, трусостью, консерватизмом.
Поддубный не был на фронте. Он не видел тяжелого сорок первого года. Но однополчане с горечью рассказывали, что первые свои боевые вылеты они совершали звеньями, состоящими из трех самолетов. А немцы сразу выставили пары, которые оказались более маневренными. Ведущий атакует, ведомый прикрывает, и наоборот. А наш третий самолет вертелся, как пятое колесо в колеснице, пока летчики сами не отбросили его. Между тем и в этом полку находились люди, которые еще до войны предлагали создать пары. Почему же их не создали? Да потому, что такие вот гришины мешали. Они боялись новшества, не задумывались у себя в полку над тактическими приемами, ждали, когда Генштаб подскажет, как сподручнее действовать звеном... Сами ничего не создавали и у других опыта не перенимали. "Как? Изменить боевой порядок звена? Что вы!" - ужасались эти трусы и перестраховщики.
Досадно, что они и теперь встречаются, хотя времена нынче уже не те!.. Это показало и сегодняшнее партийное собрание...

Глава шестая
Гауптвахта отрезвляюще повлияла на старшего лейтенанта Телюкова. В конце концов он понял, что мишень отбил случайно (кто же может точно прицелиться в трос толщиной в папиросу!), да и маневр был бессмысленный и действительно слишком рискованный. Пушечная трасса пролетела в каких-нибудь двух-трех метрах от стабилизатора самолета-буксировщика. Достаточно было взять чуть меньший ракурс, чтобы снаряды отбили стабилизатор. Тогда - катастрофа или в лучшем случае авария. Кроме того, он, Телюков, сам мог наткнуться на отбитую мишень или, что еще опаснее, на стальной трос.
"Пора, пора тебе, Филипп Кондратьевич, браться за ум" - мысленно отчитывал он себя, сидя после освобождения в парикмахерской.
Побрившись, он на попутной машине помчался на аэродром: уж больно стосковался по самолету и всему тому, чем живут летчики.
Конечно, командир не допустит его, Телюкова, к полетам потому, что, во-первых, он не проходил предварительной и предполетной подготовки, а во-вторых, для него вообще не планировали и не могли планировать полеты. Но ему необходимо хоть подышать аэродромным воздухом после этой гауптвахты, чтобы ее песком занесло...
День клонился к вечеру. В дальнем небе загорались звезды. Прожектористы, прибыв на свои точки, раскиданные по пустыне, проверяли прожекторы, направляя лучи в зону воздушной стрельбы. Авиационные специалисты выводили самолеты на старт, буксируя их автомобилями.
Еще издали увидел Телюков, что его самолет стоит в чехле. Ожидает хозяина, с горечью подумал он, а хозяин, будто обыкновенный воришка, под арестом...
Стыд охватил старшего лейтенанта. Но еще больший стыд - впереди. Товарищи наверняка будут потешаться над ним: "Ну как там, Филипп Кондратьевич, на гарнизонном курорте?" Совестно будет в глаза глядеть подчиненным - технику и механику! Требует от них, а сам что?..
По рулежной дорожке мимо самолетов промчалась зеленая "Победа". Увидев в машине полковника, Телюков отдал честь. Неожиданно из-за аэродромного домика навстречу вышел "академик". Ничего приятного эта встреча не сулила, но отступать было поздно. Телюков подготовился к исповеди.
- Возвратился с гауптвахты, - вяло козырнул он, понуря голову.
- А я вас жду. Идемте, поговорим.
"Мало, значит, того, что говорил на разборе полетов", - подумал старший лейтенант.
Они примостились на ящике с аэродромным имуществом.
- Напрасно вы, товарищ Телюков, тратите свои способности и недюжинные силы. Не туда вы их направляете, рискуете там, где это совсем не нужно...
"Ага, значит, мои способности он все-таки признает!" - мелькнула мысль.
- А способности у вас большие. И любовь к своей профессии настоящая. При одном слове "полет" у вас загорается веселый блеск в глазах. Так бывает лишь у подлинных летчиков.
"Смотри пожалуйста! Уж не собирается ли он объявить мне благодарность за примерное поведение на гауптвахте? Вот было бы здорово! Благодарность за честное пребывание под арестом!" - ехидно подумал Телюков.
- Итак, - продолжал Поддубный, - учитывая ваши безусловные способности, любовь к полету, смелость и решительность, я хочу взять вас к себе в напарники. Попробуем с вами начать подготовку по особой программе. Я тут кое-что наметил новое...
Телюков недоверчиво поглядел на помощника командира. Уж не шутит ли он? Но лицо Поддубного было совершенно серьезно.
- А согласится ли командир полка после того, что произошло? - спросил он осторожно.
- Произошла, Филипп Кондратьевич, большая неприятность. Над аэродромом реет флаг Военно-Воздушных Сил страны. Торжественный момент - полеты. А вы сидите в кабине самолета и думаете, как бы это получше обмануть кого-нибудь, отбить мишень, сорвать полеты на стрельбу. Между прочим, об этом вам еще напомнят на комсомольском бюро. Я сам буду критиковать вас. Но, несмотря на это, думаю, что полковник согласится с моими доводами. Я лично поручусь за вас. Надеюсь, что вы меня не подведете.
- Что ж это такое "новое"? - поинтересовался Телюков, все еще не доверяя майору. - На асов учиться будем? Тогда я вам буду крайне признателен. Ас - это в переводе с французского - туз. Самая старшая карта в колоде. Никакая другая карта не бьет ее.
- При условии, если туз козырный, - резонно заметил Поддубный. - А если нет, его и шестерка козырная бьет. Но вы почти угадали.
Ас, мастер! Сердце Телюкова радостно забилось, и он сказал торжественно:
- С мишенью, товарищ майор, такое никогда больше не повторится.
- Верю вам, товарищ Телюков. Но у нас скоро будут новые мишени, настоящие.
- Какие?
- Потом увидите. Я написал в штаб... Мне ответили...
"Вот тебе и академик!" - со скрытым восхищением подумал Телюков.
Поддубный закурил и протянул Телюкову портсигар.
- Филипп Кондратьевич... - сказал он и запнулся.
- Слушаю вас, товарищ майор.
- Филипп Кондратьевич, я по-дружески советовал бы вам сбрить усы и бакенбарды. Для чего они? Ведь совсем вам не подходят...
Телюкову стало очень неловко.
- Разрешите быть свободным?
- Идите.
Над аэродромом неожиданно взвилась красная ракета.
- Что случилось? Отменили полеты? - Летчики переглянулись.
В направлении взлетно-посадочной полосы двигался верблюд со всадником. От СКП дали вторую ракету. Но, как видно, человек, который управлял верблюдом, не очень-то разбирался в авиационных порядках. Неуклюжее животное пустыни медленно продвигалось в прежнем направлении.
Выслали солдата, чтобы тот предупредил непрошеного гостя. Солдат жестами показывал, чтобы всадник повернул назад, объяснил, что здесь аэродром. Верблюд остановился, но, понукаемый хозяином, снова зашагал.
Поддубный и Телюков подбежали на помощь.
- Стой! Куда тебя черт несет! - замахнулся Телюков на верблюда кулаком.
Всадник - это был старый туркмен - начал что-то говорить, обращаясь к офицерам на своем родном языке.
- Аэродром здесь, - втолковывал ему Поддубный.
- Началнык! Началник давай! - требовал старый туркмен, ничего не желая слушать.
- Я начальник, - сказал Поддубный.
- Началнык полковнык давай. Началнык полковнык.
Эге, всадник, оказывается, не такой уж профан в военном деле!
Пришлось посылать за полковником.
- Что здесь происходит? - сердито спросил Семен Петрович, вылезая из машины.
Старик туркмен встретил полковника таким сладко-добродушным взглядом, что тот сразу остыл.
- По какому вы делу?
Всадник что-то крикнул верблюду. Животное подогнуло ноги и послушно опустилось на песок. Старик проворно соскочил на землю, поклонился в пояс и начал рыться в мешке, переброшенном через спину верблюда. Наконец он вытащил моток проволоки.
Это оказался трос от планера-мишени, отбитой Телюковым.
Старик взял трос и торжественно, как драгоценный дар, преподнес полковнику. Сделав это, он остановился перед ним в согнутой позе, ожидая, вероятно, вознаграждения. Семен Петрович порылся в кармане, достал десятирублевую бумажку.
- Большое вам спасибо, возьмите!
Старик вежливо поклонился, прижав ладонь к сердцу, но от денег отказался.
"Мало" - решил полковник и вынул еще одну десятирублевку.
- Нэт, нэт, нэт! - туркмен упрямо замотал головой. Он что-то говорил, но никто не понимал его.
В полку служил старший техник лейтенант Артыков, туркмен. Пришлось послать за ним машину.
- Ну-ка, Артыков, растолкуйте нам, чего хочет этот старик, привезший нам трос.
- Да ведь это мой земляк! Он из аула Талхан-Али. Его знают многие здесь, - ответил старший техник-лейтенант и обратился к приезжему на своем родном языке. Старик приободрился. Приятно было ему поговорить с офицером на родном языке. Он сел на землю, скрестив под собой ноги, и заговорил, жестикулируя руками.
А Артыков переводил:
- Старика зовут Бояром. Ему восемьдесят лет. У него уже правнуки. Старший сын Ата - лучший чабан в колхозе. Ата видел, как летчики уронили маленький самолетик, который тянули в небе... Старший сын долго искал его в горах. Самолетик разбился, а вот этот трос уцелел. Вещь не хитрая. Но старый Бояр много прожил на белом свете и знает: каждая вещь может пригодиться...
Так растолковал старый Бояр своим сыновьям. Он велел им пригнать верблюда, а когда они пригнали, положил в мешок найденное и отправился к усатому полковнику в Кизыл-Калу, где летчики летают, как беркуты. А денег старый не возьмет: не торговать прибыл он сюда за шестьдесят километров, а помочь летчикам.
Шестьдесят километров по знойной пустыне везти никому не нужную вещь! Об этом, однако, не сказали старому Бояру, чтобы не разочаровать его. Пусть думает старик, что сделал доброе дело...
- Спасибо вам, Бояр, - полковник пожал ему руку. Он знал, что старые люди Востока любят разные металлические украшения, и, прощаясь со стариком, подарил ему кокарду с фуражки. Надо было видеть, как обрадовался старый Бояр! Он покажет эту вещь сыновьям и внукам, и тогда они убедятся, что Бояр был у людей, которые летают...
Эта неожиданная встреча с туркменом отняла добрых полчаса. Полеты пришлось начать позже.
Делать на аэродроме Телюкову было решительно нечего, и он вскоре отправился на попутной машине обратно в городок. Дома подогрел воду, сбрил усы и бакенбарды - к черту их! Посмотрел в зеркало - ей-богу, майор Поддубный был прав: красивее стал без усов и бакенбардов, вроде помолодел. Надел белый китель, слегка обрызгал себя духами и, потушив в комнате свет, вышел на крыльцо.
В коттедж, однако, не решился зайти, остановился под карагачем в надежде, что Лиля выйдет в сад.
А она, не замечая Телюкова, в самом деле вышла. Поставила в саду на плетеном столике переносную электрическую лампу, села в кресло, положила ногу на ногу, раскрыла книгу.
Свет серебристой пылью лег на мокрую и свежую от полива листву, весело разлился под ногами, заиграл в оросительных ровиках.
Хорошо под деревьями после дневного палящего зноя! Лиля посидит здесь до тех пор, пока за палисадником не покажется "Победа". Быть может, вместе с отцом приедет Поддубный. Он частенько возвращается с аэродрома в машине и подолгу сидит с отцом вот за этим столиком.
За палисадником послышались шаги.
- Кто там? Ты, Лиза? Ты, Людмила? - наугад перебирала имена подруг Лиля.
- Какая там Людмила! Это сам Руслан!
Среди листвы мелькнул белый китель Телюкова. Лиля не узнала летчика. Он как будто помолодел, стал гораздо лучше: усики и нелепые бакенбарды не портили теперь его лица.
- Лилечка, милая, - нежно заговорил Телюков не то шутя, не то серьезно, - не гоните меня! - Он поднялся на носках и поглядел на веранду, нет ли там Харитины Львовны. - Не гоните меня! Я только что вышел на свободу. Ваш отец, а мой командир влепил мне арест с содержанием на гауптвахте...
- А я думаю, куда это вы запропастились? - улыбнулась девушка.
- Значит, все-таки вспоминали обо мне? А я так намучился, Лилечка. Сидел за решеткой, как жулик. Ждал, надеялся, что вы посетите меня...
- Вот еще новости! Чтоб люди смеялись?
Телюков опустился в кресло, оперся подбородком на руку.
- Эх, Лиля... Жены декабристов вслед за мужьями в Сибирь не стыдились ехать...
- Так ведь то жены...
Телюков ближе пододвинулся к ней со своим креслом.
- А вот невеста Поддубного не только на Крайний север, сюда не пожелала ехать.
У Лили тревожно сжалось сердце:
- Откуда вы это взяли?
- Он сам рассказывал кому-то. Да он и здесь умудряется за всеми девушками приударивать. К Лизе Жбановой зачастил до того...
- Уходите, Телюков! - прервала его Лиля. - Я не желаю слушать сплетен!
- Это не сплетни, а правда. Сам видел!
- Стыдились бы! Хуже бабы. И вот что я вам скажу: все равно не будет по-вашему. Хотите - оставайтесь моим другом. Нет - как хотите. - Лиля поспешно поднялась.
На веранде появилась Харитина Львовна. Телюков отступил в тень, перескочил через палисадник, скрылся в темноте.
Не успел он уйти, как у калитки появилась Лиза, дочь инженера Жбанова.
- Ты одна? - спросила она, оглядываясь.
- Одна.
- А кто сейчас был здесь? Телюков, или это мне показалось? Кажется, он.
- Да, он.
Лиза Жбанова была школьной подругой Лили. Три года назад они вместе ездили сдавать вступительные экзамены в институт. Лиза провалилась. Не прошла она по конкурсу и на следующий год, хотя подруга занималась с ней и даже хлопотала за нее перед директором. Потеряв надежду поступить в институт, Лиза жила одной мыслью - выйти замуж. Она стала одеваться по последней моде, не пропускала ни одного танцевального вечера, заводила знакомства с молодыми офицерами. Лизина мать, Капитолина Никифоровна, каждый год пышно отмечала день рождения дочери, устраивала вечеринки, куда преднамеренно приглашались и холостые офицеры.
Но пока что с замужеством Лизе явно не везло. То ли женихи попадались чересчур разборчивые, то ли слишком уж непривлекательная была невеста. Скорее всего причина крылась в последнем. Лиза не блистала ни умом, ни красотой. От матери она унаследовала рыжий цвет волос, обильные веснушки и чрезмерную для ее возраста полноту. Лиза почти ничего не читала и ничем, кроме нарядов и танцев, не интересовалась.
Но больше всего отталкивало офицеров, как об этом и поговаривали в гарнизоне, откровенное, ничем не прикрытое стремление дочери инженера обзавестись мужем. Выйти за кого угодно: за летчика, техника, офицера обслуживающего подразделения. Все равно за кого, лишь бы выйти!..
- Я к тебе собиралась было зайти днем, да ты была занята, - сказала Лиза и, сделав брезгливую гримаску, добавила: - И охота тебе возиться с тряпками? Неужели не могла бы помыть полы та туркменка, которая работает прачкой и дочь которой ты обучаешь музыке?
Лиза сказала это в тот момент, когда к ним подошла Назык. Девочка смутилась. Смутилась и Лиля.
- Ведь ты даром учишь ее? - спросила Лиза с полным отсутствием такта.
"Боже, до чего она глупа и невоспитанна", - подумала Лиля.
- А у меня радость. Такая радость, Лилечка, что ты не представляешь! - Лиза сладко потянулась и кокетливо закатила глаза. - А ну-ка, угадай, с кем я вчера встретилась? Ни за что не угадаешь! А если скажу, то, пожалуй, и не поверишь...
- Пойди, погуляй, Назык! - обратилась Лиля к девочке.
- Ни за что не угадаешь! - продолжала интриговать подругу Жбанова.
- Ты бы, Лиза, думала, прежде чем говорить, - укоризненно произнесла Лиля.
- А что?
- Ты же видела: здесь Назык, а такое мелешь...
- А что ж особенного я сказала?
- Назык все прекрасно понимает. И я вовсе не желаю, чтобы кто-нибудь прислуживал мне.
- Вот чудачка! - расхохоталась Лиза. - А я, например, никогда ничего не делаю! К нам приходит уборщица. Ну так угадай же кто вчера был у нас?
- Откуда же мне знать?
Лиза прильнула к подруге, прошептала на ухо:
- Из академии он. Ромб на мундире. А отец говорил, что он, пожалуй, скоро и полком командовать будет, если твой отец в отставку уйдет.
У Лили мучительно заныло сердце.
- За книгой к отцу приходил, - продолжала Лиза. - Взял книгу, а тут мать познакомила меня с ним. "Знакомьтесь, - говорит, - это моя дочь". И мы разговорились. А потом мама угощала его чаем с вареньем. Я завела радиолу. К сожалению, у него были какие-то неотложные дела, а то бы потанцевали. Когда он собирался уходить, то пожал мне руку и так ласково взглянул мне в глаза... - Лиза заломила руки, - так ласково... Даже мать обратила внимание...Она пригласила его бывать у нас, и он обещал.
Внезапно вспыхнувшее в сознании Лили чувство ревности столь же внезапно погасло. Не может такая, как Лиза, увлечь Поддубного. Не может. Слишком он серьезный человек!
- Да, Лиля, знаешь, почему я зашла к тебе? - спросила Лиза. - В клубе организуется художественная самодеятельность. Там сейчас заседает комиссия. Лейтенант Байрачный верховодит всем. Собирайся, пошли!
- Иди сама. Я никуда не пойду.
- Не глупи. Ведь ты хорошо играешь.
- Пианисток в гарнизоне достаточно и без меня.
- Пойдем, пойдем! - Лиза подхватила под руку сопротивляющуюся Лилю. - Ну чего ты так помрачнела? Наверное, сама неравнодушна к Поддубному? Смотри мне! А то сейчас же передам об этом Телюкову. Плохо тебе придется! - И она зашептала на ухо подруге: - А знаешь, за что Телюкова на гауптвахту посадили? Он умышленно стрелял по самолету Поддубного. Иван Васильевич ходит к твоему отцу, вот Телюкова и заело...
- Что ты говоришь? - вздрогнула Лиля. - Это неправда...
- Утверждать не могу. За что купила, за то и продаю. А ты будь предусмотрительной: скажи своему Телюкову, пусть он не беспокоится. Можешь дать ему понять, что Поддубный ухаживает за мной. Он и успокоится. Ну пошли!
- Пошли, - неожиданно согласилась Лиля. Она до того была взбудоражена столь неожиданным известием, что решительно не могла владеть собой.
Конечно, Лиза могла и насплетничать, но ведь факт, что Телюков сидел на гауптвахте... И, кажется, это был первый случай в полку, когда офицер сидел под арестом. Значит, дело серьезное, думала Лиля, идя в клуб.

Поддержанный замполитом, Байрачный решительно взялся за организацию художественной самодеятельности. Прежде всего позаботился об афише. Лейтенант Калашников не пожалел красок для столь важного дела: громадная афиша на щите сразу бросалась в глаза. Когда ее прислонили к стене клуба, она достигла крыши. Слово "самодеятельность" было написано полуметровыми буквами. Байрачному посчастливилось отвоевать у начальника клуба отдельную комнату, на двери которой появилась табличка с надписью: "Руководитель художественной самодеятельностью. Запись в кружки от 7 до 9 часов вечера".
Любителей театрального искусства оказалось более чем достаточно, поэтому отбирались самые одаренные. Создали жюри, в состав которого Байрачный ввел Скибу и Калашникова - своих лучших друзей. Перед жюри демонстрировали свои способности певцы, танцоры, музыканты, мастера художественного слова.
В этот вечер к руководителю художественной самодеятельности явились двое солдат. Один высокий и худой, другой низенький и полный.
- Мы - подражатели! - отрекомендовался высокий.
- Кому же вы подражаете? - заинтересовался Байрачный.
- Тарапуньке и Штепселю.
- Интересно. А ну исполните какую-нибудь интермедию. Сможете сейчас?
- Отчего же? Для этого и пришли.
Замполита Горбунова, который в этот момент находился среди членов жюри, неприятно поразил внешний вид "Тарапуньки". Поля панамы выгнуты, и она скорее напоминала шляпу-котелок, нежели солдатский головной убор. Голенища - в "гармошку", гимнастерка нараспашку, взъерошенные волосы, как мокрое мочало, свисало на ухо.
- Вы, кажется, из второй эскадрильи? - спросил капитан.
- Так точно! - браво выпалил "Тарапунька".
- Фамилия:
- Рядовой Баклуша.
- Комсомолец?
- Никак нет, товарищ капитан!
- Взыскания имеете?
Солдат смутно учуял что-то недоброе, и рука потянулась к пуговицам...
- Взыскания имеете? - повторил свой вопрос замполит.
- Наряд вне очереди... Да я уже чистил картошку на кухне... Отбыл.
- За что получили?
- За кровать.
- Точнее.
- Показалось старшине, что кровать плохо заправлена.
- Показалось, говорите? А прежде имели взыскания?
- Имел, то есть так точно!
- За что? Отвечайте подробно.
Баклуша выпрямился, побледнел.
- Полез я в кабину самолета проверять приборы и нечаянно нажал на кнопку противопожарного устройства. Фюзеляж залило. Инженер - выговор. А один раз за опоздание из отпуска гауптвахту дали. Еще выговор был за нарушение формы...
- Такому, как вы, - покачал головой замполит, - мы, пожалуй, не сможем предоставить место на солдатской сцене. Поняли?
- Так точно! Разрешите идти? - спросил Баклуша, сожалея, что нарвался на замполита.
- Нет, - возразил тот. - Доложите своему командиру, что я сделал вам замечание по поводу внешнего вида. Чуб остричь, "гармошку" ликвидировать, панаму привести в соответствующий вид. Что вы туда напихали? Почему она у вас так раздулась? А ну-ка, дайте сюда.
- Картон здесь, товарищ капитан.
Замполит снял свою панаму.
- А я вот хожу без картона, и, представьте себе, голова не болит... Чувствую себя великолепно...
- Да у меня она, товарищ капитан, тоже не болит! Вы уж разрешите нам выступить...
- Нет, не разрешу. Выступать перед зрителями могут лишь примерные воины.
- Я тоже буду таким.
- Вот тогда и в художественную самодеятельность примем. А сейчас идите в свое подразделение.
- Есть!
Растерянный и обескураженный, солдат повернулся через правое плечо. Замполит хотел было еще поговорить с ним, но тут зашли девушки. А отчитывать молодого парня при них он счел нетактичным.
- Мы не помешали вам? - спросила Лиля, заметив обескураженного солдата.
- Нет, нет, присаживайтесь, - сказал замполит, как всегда улыбаясь одними уголками губ.
Байрачный и Скиба, здороваясь с девушками, поднялись с мест. Затем Байрачный обратился к Лиле:
- Вы, кажется, играете на пианино?
- Да, если нужно будет аккомпанировать, то я могу, - ответила девушка.
- Как же! Пианистка нам крайне необходима.
Лиза Жбанова в свою очередь выразила желание участвовать в драмкружке.
- Тоже хорошо, - ответил Байрачный. - Но вам придется прийти тогда, когда мы подыщем пьесу. Так и запишем. И роль укажем потом.
Вопреки желанию подруги Лиля поспешила домой. Не выходили у нее из головы слова Лизы о поступке Телюкова. Неужели это правда? Неужели Телюков способен на такие подлости?
Услыхав в небе гул самолета, Лиля остановилась и почему-то подумала, что это летает Поддубный.
Чутье не изменило ей. Майор гонялся за контрольной целью, которая неожиданно появилась над Кара-Кумами с юго-запада.
Наведение осуществлял тот же штурман-наводчик, который подавал команды, чтобы "противник" обозначал себя фарой. Наводить как следует он не умел. Несмотря на то, что Поддубный своевременно поднялся в воздух и четко выполнял команды, штурман до сих пор не мог свести его с целью.
У летчика начало рябить в глазах от долгого и безуспешного наблюдения за зеленовато-серым экраном бортового локатора, от многочисленных разноцветных колпачков на доске приборов.
На какое-то мгновение он вынес взгляд за борт кабины. Над головой и сбоку мерцали звезды, а под фюзеляжем тянулись пески, облитые лунным светом, отчего пустыня напоминала тундру, покрытую снегом...
В наушниках послышался голос Гришина.
- Ваша высота?
- Девять.
- Держитесь ее. Курс 260. Скорость 90.
"Ого, как далеко очутился я от цели", - подумал Поддубный, вдыхая кислород через маску.
Пять минут спустя Гришин дал команду развернуться вправо на девяносто градусов. Потом - взять еще вправо. И как только летчик выполнил эту команду, на экране засветился крестик - это означало, что цель и самолет на одной высоте.
"Ну, Лобачевский!" - восхищенно покачал головой Поддубный.
Маневрируя, он начал загонять метку цели в "лузу".
Но неожиданно она исчезла.
"Да, но куда ж девалась цель?"
Проходит секунда, вторая, третья...
- Курс 270, высота 7.
Ясно - самолет спикировал. Поддубный взял заданный режим. Снова метка цели, но уже в виде перевернутой буквы "Т". Цель находилась чуть выше. Поддубный немного взял ручку на себя. Расстояние уменьшалось. Вот снова появился крестик. Цель в "лузе". Взгляд на прицел... Огонь!
- Атака произведена! - сообщил Поддубный.
Гришин передал летчику курс на аэродром. В этот момент в телефонах послышалось:
- Я - Урал.
"Урал" - это позывной генерал-майора Щукина. Так вот кто летал за контрольную цель!
- Я - Урал. Объявляю летчику благодарность.
- Служу Советскому Союзу! - передал Поддубный в эфир.
Двадцать минут спустя он приземлился.
- Спасибо вам, Иван Васильевич, что не ударили лицом в грязь, - сказал полковник Слива, когда Поддубный вошел на СКП. - Видите, не спится хозяину. Сам летает и нашу боевую готовность проверяет.
- Лицом в грязь не ударил, но заслуга наша не велика: еще немного - и генерал прошел бы. А все потому, что фарами мигаем, Семен Петрович. Дежурный штурман не годится. Либо тренировать надо, либо заменить.
- Ваша правда, что-то надо делать. А вам, Иван Васильевич, спасибо. Очень плохо, если бы пропустили генерала.
Поддубный отправился в дежурный домик, нашел свободную кровать и, не снимая спасательного жилета, лег отдохнуть. Капитан Марков включил радиоприемник. Москва передавала последние известия. Потом начался концерт. Неожиданно Поддубный услышал сквозь дремоту слова диктора:
- ...исполняет артистка Римма Голикова.
- Римма?
Поддубный вскочил с кровати. Летчики удивленно переглянулись - что с майором? Никому и в голову не пришло, как много значило когда-то для их майора это имя.
Римма Голикова... Наконец-то он услышал ее по радио... Услышал среди песков далекой пустыни...

Глава седьмая
После партийного собрания полковник Слива рассмотрел оба варианта предстоящего полета на предельную дальность. Недолго думая, он перечеркнул вариант Гришина и утвердил вариант Дроздова.
Гришин безропотно встретил это решение командира и с тихой покорностью принялся за выполнение его указаний относительно предварительной подготовки.
- Пусть будет по-вашему, - сказал он Дроздову, прибыв к нему в эскадрилью. Здороваясь, он подал комэску руку в знак того, что, дескать, отнюдь не обижается на критику на собрании.
Да, собрание сильно подействовало на Гришина. Еще бы! Ведь никто из коммунистов не поддержал его, если не считать инженера Жбанова.
Накануне дня предварительной подготовки замполит Горбунов собрал членов партийного бюро полка и попросил вместе с ними к себе в кабинет майора Поддубного.
- Вот что, товарищи, - сказал замполит, обращаясь к присутствующим. - Мы сообща, всей партийной организацией, отвоевали полет за Каспий. Теперь мы должны позаботиться о том, чтобы он прошел, как говорится, без сучка, без задоринки. В случае какой-либо неудачи Гришин обязательно подумает, что он один был прав, а вся партийная организация ошиблась. Я веду это к тому, чтобы оказать нашу партийную помощь командиру эскадрильи майору Дроздову. Прошу по этому поводу высказаться.
- Разрешите мне, - поднялся Поддубный. - Неплохо было бы найти в полку летчика, знакомого с аэродромом, на котором предстоит совершить посадку.
- Есть такой летчик! - отозвался капитан Марков, который был членом партийного бюро и присутствовал здесь. - Я садился дважды на том аэродроме, один раз ночью.
- Вот и отлично! - обрадовался Поддубный. - Я хоть и не член бюро, но предлагаю, чтобы капитан Марков провел беседу с летчиками первой эскадрильи, рассказал им об особенностях аэродрома посадки, о подходах к нему, о прилегающей местности, ориентирах и тому подобном...
- Нет, нет, товарищи, - запротестовал Марков. - У меня ведь своя эскадрилья, свои летчики.
- Ну и что же?
- Да чего ради я пойду в чужую эскадрилью?
Замполит поднял руку, требуя прекратить шум.
- Вопрос ясен: я думаю, что не будет возражений против предложения коммуниста Поддубного, - сказал замполит, обводя взглядом членов бюро.
- Да нет же, товарищи, право, неудобно... - возражал Марков, вытирая мокрое лицо платком.
- А почему неудобно? - пожал плечами замполит. - Выступите с беседой как коммунист, выполняя партийное поручение.
- Правильно! - поддержали члены бюро.
- Ну, как хотите, - сдался наконец капитан Марков и повернулся к Поддубному: - Сам вызвался, выходит.
- Ничего, ничего. За дело надо браться сообща.
Члены бюро внесли еще ряд предложений по оказанию помощи командиру эскадрильи в подготовке людей и техники к столь ответственному полету и разошлись.
А на второй день замполит Горбунов и секретарь партбюро Донцов проверяли, как выполняются решения бюро. Донцов засучив рукава лазил по самолетам, заглядывая в открытые люки, помогая механикам осматривать и проверять спецоборудование.
Майор Гришин тоже находился в первой эскадрильи и тоже осуществлял контроль за ходом предварительной подготовки. Он, казалось, из противника превратился в ревностного сторонника проложенного маршрута. Но когда утром, уже в день вылета, поступила метеосводка, в которой сообщалось, что в районе Каспийского моря восьмибалльная облачность, верхний край которой достигает десяти тысяч метров, Гришин насторожился.
- Рискованно все же, - сказал он, когда полковник Слива поинтересовался его мнением. - Сейчас облачность достигает десяти тысяч, а через полчаса, возможно, поднимется еще выше. Пересекать море под облаками опасно, ведь по ту сторону - горы. Лететь над облаками, почти в стратосфере, - тоже весьма рискованно. Смотрите, Семен Петрович, чтобы не пришлось кому-нибудь из летчиков нырнуть в волны.
Полковник нервно задвигал усами.
- В нашем летном деле, Алексей Александрович, без риска не бывает. А разве не подвергал себя риску генерал Щукин, летая ночью над песками? Однако летал. Да и я вот уже четверть века летаю... Волков бояться - в лес не ходить...
- Если так, то почему же вас интересует мое мнение? - Гришин нахмурил брови.
- Вы ведь штурман! - вспылил полковник.
- Можете поставить вопрос, чтобы меня сняли с должности.
- Поставлю, когда найду нужным.
- Благодарю за откровенность. Но сейчас я официально докладываю вам, что снимаю с себя всякую ответственность за данный полет. Мое решение твердое и окончательное.
Столкнувшись с таким решительным заявлением своего заместителя, полковник еще раз лично проверил расчеты. Топлива хватало, но в обрез. Достаточно эскадрилье уклониться от маршрута - и летчики попадут в тяжелое положение. Об этом он предупредил Дроздова.
- Не уклонимся! - заверил тот.
- Я в этом тоже уверен! - поддержал Поддубный.
Вылет эскадрильи намечался на семь утра.
В половине седьмого, когда предполетная подготовка завершалась и летчики тренировались в кабинах самолетов, на СКП передали очередную метеосводку с борта самолета-бомбардировщика, который специально высылался на разведку погоды. Эта метеосводка подтверждала прежнюю.
- Все решено - вылетаем, - заключил полковник.
Дроздов и Поддубный направились к стоянке самолетов.
- А полковник малость колеблется...
- Что ты хочешь - дело ответственное...
- И Гришин нажимает.
- Недолго ему нажимать. Я его скоро окончательно сломаю. - Поддубный похлопал друга по упругой жилистой спине.
- Ломай, Иван Васильевич, ломай! А мы поможем.
Увидя двух майоров, направляющихся от СКП, летчики вылезли из кабин. В красных спасательных жилетах, в черных шлемофонах и перчатках, загорелые и обветренные, они выглядели фантастически.
- Вылет в семь, как и намечалось, - сообщил майор Дроздов. - В районе Каспийского моря почти сплошная облачность. Будем идти над облаками на высоте одиннадцать-двенадцать тысяч, а то и выше. На маршруте, как передают из штаба, нас будут атаковать истребители. В "бой" вступать запрещаю. Ясно?
- Ясно! - хором ответили летчики.
- Вопросы будут?
- Нет.
- Запасные аэродромы всем известны?
- Всем!
Майор Дроздов поглядел на ручные часы.
- По самолетам!
Летчики бросились к своим машинам.
Поддубный пожал Дроздову руку:
- Счастливого пути, Степан Михайлович!
- Привет Кавказу!
- Спасибо.
Взлетала эскадрилья парами. За какие-нибудь пятнадцать минут самолеты взмыли в небо и, огибая аэродром, вереницей понеслись в северо-западном направлении. Вскоре они превратились в черные точки, а затем и вовсе растаяли в безграничном пространстве.
Проводив эскадрилью, Поддубный поехал в авиационный городок, чтобы проверить работу по оборудованию класса тактики и воздушного боя.
Эскадрилья приняла боевой порядок "клин". Замыкающая пара правого звена, которую вел старший лейтенант Телюков, летела чуть выше остальных. А весь строй напоминал лестницу, ступени которой поднимались все выше.
Земля скрылась в дымке. Слева высился Копет-Даг. Серый, с вертикальными ущельями, опускавшимися до самого подножья, он лежал среди пустыни, словно огромный, с клочьями облезлой шерсти тигр. Дальше Копет-Даг разрывался. Промелькнули его последние остроконечные ответвления. Эскадрилья взяла вправо, и через несколько минут серую равнину сменила зеленовато-прозрачная гладь воды.
Это был залив Кара-Богаз-Гол. За ним по курсу клубились облака.
Все чаще появлялись истребители-перехватчики. Не встречая противодействия, они вели себя довольно нагло, лезли под самые хвосты, фотографируя самолеты своими фотопулеметами. Особенно часто атаки направлялись против замыкающей пары Телюкова. Завзятый летчик-истребитель Телюков не мог терпеть "противника" в хвосте и невероятным напряжением воли сдерживал себя от попытки совершить хотя бы одну контратаку.
- Выдержка, Телюков, выдержка! - передавал майор Дроздов по радио, отлично зная натуру подчиненного.
Разведчик погоды дал правильную сводку: пока что облака достигали десяти тысяч метров и только кое-где были немного выше. Высоту полета пришлось увеличить.
Летя над землей на большой высоте, летчики почти не ощущали скорости. Теперь, благодаря близости облаков, напоминавших причудливое нагромождение горных кряжей, покрытых вечными снегами, это ощущение стало реальным, острым. А ощущение высоты, наоборот, уменьшилось. Только приборы, контролирующие полет, напоминали о том, что эскадрилья идет в стратосфере.
Атаки не прекращались и над морем. Стрелками пронизывали перехватчики облачную толщу и все атаковали и атаковали эскадрилью. Опытный командир майор Дроздов видел среди атакующих и бывалых воздушных воинов и таких, которые только пробовали свои силы. Но уже одно то, что они пробивали облака над морем и выполняли атаку в стратосфере, говорило само за себя. Порой Дроздов, хотя у него не было оснований сомневаться в мастерстве своих летчиков, одолевала зависть.
Пара старшего лейтенанта Телюкова начала вдруг отставать.
- Подтянуться! Как поняли? - кодом радировал Дроздов.
Ответа Телюков не дал.
- 89! Подтянуться! Я - 45.
Молчание.
"Неужели отказало радио?" - мелькнула мысль.
- Телюков, подтянуться! - подал еще раз команду Дроздов, пренебрегая кодом.
Ответа не последовало.
"Что за черт! А не перевел ли он радиоаппаратуру на канал перехватчиков?"
Предположение Дроздова подтвердилось. Телюков преспокойно вел переговоры с атаковавшими его летчиками.
- Эй вы, герои! - дерзко кричал он. - Молитесь аллаху, что нам не разрешено вступать в бой, а то я бы вам показал, где в Каспийском море раки зимуют.
- Гляди, чтобы сам не побывал там, вояка! - столь же дерзко отвечал летчик, который, видимо был под стать Телюкову.
- Прекратить болтовню! - резко оборвал Дроздов. - Перейти на свой канал, 89! Чего какафонию разводите? Я - 45!.
Телюков замолчал.
Майор Дроздов переключился на свой канал.
- Как слышите меня, 89?
- Я - 89. Вас слышу отлично.
- Будете наказаны за нарушение радиодисциплины!
- А чего он лезет прямо под хвост самолета?
- Замолчите!
Эскадрилья шла вперед и вперед.
Облачность постепенно снижалась и редела. Сквозь образовавшиеся "окна" начали проступать черно-зеленые куски. Это уже был западный берег Каспия. Майор Дроздов установил связь с аэродромом посадки, узнал о посадочном курсе аэродрома, о направлении круга над ним и обо всем, что необходимо для посадки самолетов на "чужом" аэродроме.
Спустя несколько минут эскадрилья приземлилась. Летчики пустыни любовались местностью, сплошь покрытой травами и лесами. Будто на иную планету попали.
- Рай. Ей-богу, рай! - восхищался Телюков, оглядываясь вокруг. Туго прилегающая кислородная маска отпечатала на его щеках и переносице темно-красную дугу, казалось, что он ел арбуз...

Класс тактики и воздушного боя приобретал вид довольно сложной и интересной лаборатории.
Лейтенант Калашников заканчивал диораму воздушного боя. Техник-лейтенант Гречка с помощью двух младших авиационных специалистов цепляли к проволоке, протянутой под потолком, модели бомбардировщиков и истребителей. Модели воспроизводили разнообразные варианты атак и боевых порядков.
Посреди класса стоял похожий на бильярд ящик. Это был макет района полетов с аэродромом, населенными пунктами, дорогами и другими наиболее характерными ориентирами. На стенах висели пока еще не заполненные витрины с объявлениями: "Что читать по тактике воздушного боя", "Учись метко стрелять", "Из истории авиации" и другие.
Поддубный перелистывал страницы журнала "Вестник воздушного флота", подбирая нужные статьи.
Вокруг лежала гнетущая тишина.
- Перед бурей, что ли? - Гречка выглянул в окно. - Ей-богу, ураган приближается! - крикнул он.
Поддубный насторожился - ведь эскадрилья Дроздова недавно вылетела в обратный путь. Отложив журнал, он вышел во двор. Гречка не ошибся: с юго-востока к солнцу подползала черная туча.
- Закрыть окна! - распорядился Поддубный. - Афганец идет!
Он выбежал на дорогу, надеясь встретить попутную машину. Туча уже заслонила солнце. Из ослепительно сияющего оно сразу превратилось в тусклый, кроваво-багровый диск. На землю опустились сумерки. Словно из жарко натопленной печи, дохнуло горячим воздухом. Задымили песчаные сугробы, запахло пылью.
Ни одна машина, как назло, не показывалась. Но вот из-за коттеджа вынырнула "Победа". Поравнявшись с майором, Челматкин резко затормозил.
- На аэродром? - спросил он.
- А вы где были?
- Начальника штаба привозил.
- Давай скорее!
"Победа" мчалась с предельной скоростью.
Движение воздуха усиливалось. Неразличимы стали очертания даже близлежащих барханов.
Казалось, пустыню подожгли и она вот-вот вспыхнет сплошным пожарищем.
- Скорее, скорее! - торопил майор шофера.
- Да уже и так восемьдесят километров.
- Давай!
На стоянках суетились авиационные специалисты, пришвартовывали самолеты и увязывали веревками чехлы, чтобы их не сорвало ветром. Проскочив мимо стоянки, Челматкин пересек рулежную дорожку и резко затормозил у СКП. Поддубный выскочил из машины и наткнулся на Гришина.
- Видите! - воскликнул тот, махнул рукой на будку СКП, где хлопал по ветру флаг Военно-Воздушных Сил и с бешеной скоростью кружились полушария аэрорумбометра. - Буря! Ураган! Афганец! - в голосе штурмана слышалось отчаяние.
Полковник Слива стоял на своем месте. В одной руке он держал трубку микрофона, в другой - трубку телефона. Неизменная люлька лежала на столике потухшая. Невозможно было понять, по радио или по телефону отдавал он приказы:
- Включить неоновый маяк!
- Прожекторы на старт!
Расспросы излишни - эскадрилья Дроздова не перенацелена на запасный аэродром, она должна сесть здесь, на своем аэродроме.
- Товарищ полковник, разрешите выехать с запасной радиостанцией на дальний привод, - обратился Поддубный к командиру. - Я буду нацеливать самолеты на посадочную полосу.
- Поезжайте.
- Есть!
Спускаясь по ступенькам вниз, Поддубный слышал, как полковник информировал майора Дроздова по радио о том, что на дальний привод отбыл с радиостанцией его помощник.
Запасная стартовая радиостанция стояла наготове, но шофера не было в кабине - он побежал помогать авиационным специалистам; никогда еще не случалось, чтобы запасную радиостанцию гнали за пределы аэродрома. Майор Поддубный сам сел за руль. У него была только одна мысль: не застрять в дороге! Увидя завалы песка, он давал газ, разгонял машину, и она таранила колесами свежие песчаные сугробы. Радист колотил кулаком в будку, сигналя шоферу, чтобы тот ехал тише, а то попортит аппаратуру.
Прошло несколько минут, и впереди показался маленький приземистый домик. Это и был дальний привод - радиостанция, которая служит для привода самолетов на аэродром посадки в сложных метеорологических условиях.
- Пробуйте радиостанцию! - распорядился Поддубный, выскакивая из кабины.
Механик запустил двигатель.
- Действует! - доложил радист спустя несколько минут.
- Связь с самолетами!
- Есть связь!
- 45! - вызвал Поддубный Дроздова. - Я - 24 на дальнем приводе! Как слышимость?
- Я слышу вас отлично, - спокойно радировал Дроздов. - Включите стартовые огни.
- Уже включили, - вмешался в переговоры полковник Слива.
- Я - 45 над вами. - передал Дроздов.
- Я - 24. Вас вижу.
- Я вижу неоновый маяк.
Поддубный пристально вглядывался в небо и неожиданно сквозь тусклую мглу обнаружил бортовые огни самолета.
- Я - дальний привод. Вижу огни самолета.
- Вижу стартовые огни, - передал Дроздов, идущий уже где-то над ближним приводом.
Полковник передал дополнительную информацию о силе и направлении ветра.
В воздухе проплывали бортовые огни очередного самолета. Следом пошел третий, четвертый... Поддубный следил за ними и корректировал:
- Полоса правее.
- Немного левее.
- Вот так.
Старший лейтенант Телюков пропустил вперед своего ведомого и выполнял посадку последним.
- За меня не беспокойтесь. Мне все видно.
- Хватит бахвалиться, следите за огнями, - предостерегал его Поддубный. - Чуть левее. Вот так. Прошли дальний привод.
Так с помощью системы слепой посадки и двух радиостанций, поддерживающих связь с самолетами, а также благодаря прожекторам, освещавшим взлетно-посадочную полосу, эскадрилье удалось благополучно приземлиться.
- Молодцы! Я вами горжусь! - говорил растроганный полковник, обращаясь к летчикам. Он обнял майора Дроздова и расцеловал его. Расцеловал он и майора Поддубного, как только тот прибыл. Все торжествовали победу. Один майор Гришин стоял в стороне. Не то чтобы он сожалел, что все обошлось так гладко. Нет, он, конечно, не хотел неприятностей. Он искренне переживал за полк и беспокоился о людях. Просто Гришин никак не мог прийти в себя после всего, что произошло. Ему все еще казалось, что только чистая случайность помогла обойтись без жертв.
Майор Дроздов взял Поддубного под руку.
- А здорово ты придумал с радиостанцией. Мне кажется, что вообще не мешало бы каждый раз назначать помощника руководителя полетов на дальнем приводе, особенно при ночных полетах, и иметь там постоянную радиостанцию.
- Я и сам убедился, что это стоящая идея. Не знаю, как она в такой ответственный момент пришла на ум...
- О, у тебя голова на плечах, Иван Васильевич! - вырвалось у Дроздова.
- Будет тебе!
- Ей-богу. Ты мне верь как другу. Кстати, поехали ко мне. Вера Иосифовна приготовила нам ванну. Согласен?
- Согласен.

Черная буря неистовствовала, стонала и завывала на все лады.
Вера Иосифовна затворила ставни и завесила окна мокрыми простынями, чтобы в комнату не проникала пыль. Включив свет и вентиляторы, она принялась дошивать Поддубному белый китель. Портного в гарнизоне не было, и она вызвалась сшить китель.
- Ты уж, Верочка, постарайся, - просил жену майор.
- Попытаюсь. Что-нибудь да получится.
Жила семья Дроздовых в мире и согласии. Вера Иосифовна - солдат периода войны, авиационный оружейник по специальности - стала верной женой летчика, самолет которого обслуживала на фронте. На фронте они и поженились. В один из нелетных дней отпраздновали свадьбу всем полком; Семен Петрович, тогда еще подполковник, был посаженым отцом. Свадьба прошла по всем правилам - за столом произносились тосты, гости кричали "горько", смущенные молодожены покорно целовались.
Находились скептики, которые не верили, что создается крепкая, дружная семья. "Поживут немного, да и разойдутся", - утверждали они. Но летчик и оружейница-солдат зажили дружно, хорошо, крепко полюбив друг друга. Правда, иной раз не обходилось и без ссор и споров - в семье всякое бывает. Нет-нет да и теперь поругаются. Большей частью по вине Веры Иосифовны. Портил ее один недостаток: любила позлословить с соседками. Разведет сплетни, Дроздов узнает и отругает ее. Выплачется Вера Иосифовна, притихнет на время, а потом снова за свое.
Последний неприятный разговор произошел между супругами по поводу Поддубного.
- Говорят, что Иван Васильевич повадился к Жбановой.
- Говорят... А ты и уши развесила?
- Что ж прикажешь - заложить их ватой?
- По крайней мере, язык держать за зубами.
Вера Иосифовна вела свое:
- Чудак Иван Васильевич, не знает, что дочь полковника любит его.
- Да ты-то откуда об этом знаешь? - искренне удивился Дроздов.
- Знаю!
- Ой, Вера, когда ты перестанешь разводить сплетни?
- А я и не думаю их разводить. Просто считаю, что Лиля как раз ему пара.
- Не вмешивайся, Вера, не в свое дело!
Вера Иосифовна знала, что ее муж вылетел сегодня, но не сомневалась, что его посадили где-нибудь на другом аэродроме. Утихомирится буря, и летчики прилетят. Так бывало не раз.
Вовка - семилетний сынишка Дроздовых - такой же худощавый, как отец, с непокорным вихорком на крутом лбу, устроился на полу и оклеивал бумагой каркас самолета, который смастерил ему отец. Работа захватила мальчика. Вовка родился и рос в авиационном городке. Мальчик был твердо убежден, что каждый человек, если он так же смел, как его папа, должен летать, и он, Вовка, тоже, конечно, будет летать. Ему, собственно, не привыкать - он уже дважды летал к бабушке в гости. Не на настоящем, не на реактивном, а на пассажирском, винтомоторном самолете, но все же летал и тучи видел близко - рукой подать. И вовсе не страшно. Некоторых пассажиров в самолете тошнило, даже маме было плохо, а Вовка - вдвоем с папой - держались героями.
Хлестал в ставни песок, гудели вентиляторы, мерно стучала швейная машинка. И вдруг в эти звуки вплелся еще какой-то гул. Вера Иосифовна прислушалась. Гул нарастал. Так и есть - самолеты... Неужели Степан со своими летчиками?
Вера Иосифовна накинула на плечи плащ, надела очки-консервы и вышла на крыльцо. В лицо ударил колючий песок. Самолеты гудели над аэродромом - видимо, не могли приземлиться...
Веру Иосифовну охватил страх. Сбежав с крыльца, она помчалась к коттеджу полковника, чтобы позвонить по домашнему телефону на аэродром. Вернулась минут через десять, узнав, что самолеты благополучно приземлились.
Вовки на прежнем месте не оказалось.
- Вовка, где ты?
Она заглянула под кровать, в ванну.
- Где ты, Вова?
Молчание.
Вера Иосифовна выбежала на крыльцо:
- Во-ва! Во-о-ва!
Порывистый ветер подхватывал слова и как бы глушил их.
- Во-ва! - в отчаянии закричала вконец испуганная женщина.
Вовка, оказывается, решил испытать свой самолет. Он вышел из дому и запустил его, а буря закрутила, завертела и понесла. Мальчик побежал за самолетом, прикрывая глаза руками, ничего не видя, ничего не соображая. Вскоре он очутился на берегу высохшей речки. Ветер свалил с ног, покатил вниз. Мальчик с трудом поднялся и тут же упал снова.
Кто знает, чем бы окончилась эта история, если бы на ребенка случайно не наткнулся лейтенант Байрачный. Увидя мальчика, он подхватил его на руки.
- Ты чей будешь и как сюда попал?
- Самолет, - хныкал Вовка.
- Какой самолет? Домой надо, а то пропадешь...
Вовка свое:
- Самолет, где мой самолет?
- Ну, брат, шалишь! Я тебя уже не выпущу.
- Где самолет? - отчаянно заревел Вовка, яростно сопротивляясь и норовя укусить в руку непрошеного спасителя.
- Ишь, бедовый какой! Вот я матери расскажу...
- Где самолет? - ревел Вовка, выплевывая песок.
Байрачный принес упиравшегося мальчишку домой. Вера Иосифовна нашлепала сына и повернула заплаканное лицо к Байрачному.
- Спасибо вам, лейтенант, большое спасибо! Вот разбойник! Не успела отвернуться, как он выскочил во двор. Так бы и замело его песком, не будь вас... Спасибо!
Байрачный, передав матери сына, пошел своей дорогой.
Наконец приехали Дроздов и Поддубный. Вера Иосифовна в это время купала все еще хныкающего сына.
- Упустил свой самолет и погнался за ним, - рассказывала она мужу. - Счастье, что его обнаружил лейтенант Байрачный и принес домой. Так он, Вовка, чуть руки ему не искусал. Вот разбойник!
Майор Дроздов нежно любил сына, гордился им.
- Если так, Вова, - сказал он, - значит, никогда больше я не буду мастерить тебе самолеты.
- Я и сам смастерю, - буркнул мальчик, косо поглядывая из ванны.
- Не сумеешь!
- А вот и сумею!
- Приготовь, Вера, и для нас ванну, - обратился Дроздов к жене. - Вся голова в песке, и в ушах полно, и на зубах трещит...
- Я сейчас, - ответила Вера Иосифовна и вышла из комнаты.
Пока мужчины мылись, она вшила рукава. Оставалось прострочить их, и китель готов.
- А ну-ка, идите сюда, Иван Васильевич, примерим, посмотрим, что у нас получилось, - окликнула его Вера Иосифовна.
Поддубный осторожно, чтобы не разорвать швы, надел китель. Подвигал плечами, прошелся по комнате.
- По-моему, хорошо, Вера Иосифовна. Придется, видно, покупать духи!
- Уж я так старалась, так старалась. Вот только не знаю, к радости или к печали сшила я вам китель. Она и без того пропадает...
- О чем вы, Вера Иосифовна?
- Не о чем, а о ком. Да вы будто не знаете? Вот какой. А ну, застегните воротник.
- Я не знаю.
- Сказать?
- Скажите.
Вера Иосифовна с опаской посмотрела на дверь в соседнюю комнату - как бы не услышал муж. Но тот был занят сыном.
- Про Лилю я, Иван Васильевич. Очень она хорошая девушка.
- Ого! Оказывается, обо мне уже слушок пошел... Ну, ну, я вас слушаю.
Вера Иосифовна сделала вид, что рассердилась, нахмурила брови.
- Не слушок, а разговоры...
- В общем - перемывают косточки.
- Нет, Иван Васильевич... Я серьезно. Скажите прямо, по-дружески: до каких пор будете холостяком ходить? Я от души посоветовала бы вам приглядеться к Лиле. Ее здесь все любят. Она чудесная девушка и на поре к тому же...
- Вы что... по ее поручению?
- Да что вы, Иван Васильевич! - спохватилась хозяйка дома. - Да разве такая, как она, позволит себе?.. Что вы такое говорите... Она девушка скромная, совестливая...
- Откуда же вы знаете, что Лиля... согласилась бы...
- Чудак вы, как я на вас погляжу! Любовь не шило, в мешке не утаишь... Скрывай, прячь, а она в каждом слове, в каждом жесте проскальзывает...
- Один раз я поверил... Да вот...
- Боитесь?
- Пожалуй.
- Испугались, что она дочь командира полка?
- Откажет - сраму на весь полк не оберешься...
- Не откажет! - уверенно сказала Вера Иосифовна. - Если вы согласны, я поговорю с ней, ну?
- Нет, не согласен. Спасибо вам, но зачем это? У нее уже есть...
В дверях показался майор Дроздов. Остановился, головой подпирая косяк.
- Что-то больно долго вы меряете китель, Иван Васильевич, а?
Вера Иосифовна поспешно переменила тему разговора:
- Сейчас я пристрочу рукава и можете забирать. Правда хорошо, Степа? - повернулась она к мужу.
- Отлично, Верочка! Ты у меня молодчина!
В холодильнике была припасена Дроздовым бутылка шампанского. Он хранил ее на случай встречи с дорогим гостем. Но разве для него существует теперь кто-нибудь дороже Поддубного? Да и день-то какой! Вон куда махнули с эскадрильей - за Каспий! А тут буран начался... Как никак, а поволноваться пришлось изрядно. Случись неприятность, Гришин снова потянул бы Семена Петровича... Тогда уж не вырваться полку из прорыва.
Дроздов достал заиндевевшую бутылку с серебряным горлышком, похлопал по ней ладонью:
- Освежимся?
- Можно.
Офицеры сели за стол. Дроздов достал из буфета бокалы, плитку шоколада и начал раскупоривать бутылку. Как раз в тот момент, когда вырвалась пробка и раздался хлопок, вошел замполит Горбунов. Сдвинув на лоб очки, он сказал:
- А я стучу, стучу и удивляюсь, что мне никто не отвечает. Оказывается, обитатели дома сего заняты важным делом...
Дроздов торопливо, чтобы не пролилось шампанское, наполнил один, а затем и второй бокал.
- Так, так, - затоптался у порога замполит, чувствуя, что пришел не вовремя.
Дроздов протянул ему свой бокал:
- Прошу, Андрей Федорович! Сегодня с Кавказа привез бутылочку.
- Да ну? - удивился замполит не веря.
- Да... С вершины Казбека снял...
- А может, орел в кабину подбросил? - ответил Горбунов шуткой на шутку.
Дроздов достал третий бокал. Офицеры выпили и закусили шоколадом.
- А я к вам, Степан Михайлович, по делу, - сказал замполит. - Только что звонили из редакции газеты и просили, чтобы вы подробно описали подготовку к полету и сам полет.
Дроздов поглядел на пустую бутылку:
- Жаль, что нет другой. Маловато.
- Хорошего понемногу, - заметил Поддубный. - Вы лучше садитесь за статью, Степан Михайлович!
- Я? За статью? Да какой из меня писатель? Нет уж, избавьте! Я лучше слетаю еще десять раз в любую пургу, чем потешать редакторов и читателей.
- Зачем же потешать? Напишите о своем опыте, - настаивал замполит.
Дроздов втянул голову в плечи и расхохотался.
- В том-то и дело, что я уже этим занимался. Это было в первые годы войны. Служил я тогда в полку У-2, то есть, по теперешнему названию, По-2. На одном самолете во время бомбометания зависла бомба. Видя, что гостинец, приготовленный гитлеровцам, не сбросился, штурман вылез из кабины и, придерживаясь руками за ленты-расчалки, пошел по плоскости и сапогом сбил бомбу с держателей. Я в то время активно военкорничал, был молод, энергичен. Взял, да и написал в армейскую газету о героическом поступке штурмана. Ведь подвиг-то действительно был героический! И поместили мою заметку на самом видном месте, на первой странице. Да только вкралась досадная опечатка. Вместо ленты-расчалки появилось в газете "ленты-вращалки". Звучало это со страниц газеты примерно так: "Штурман такой-то взялся руками за ленты-вращалки..." Боже ты мой! - схватился Дроздов обеими руками за голову. - Как прочли об этих вращалках, так весь полк и схватился за бока от смеха. А подпись-то под заметкой моя! "Эй, Дроздов, а ну-ка покажи на самолете ленты-вращалки!" - подтрунивали товарищи. А штурман - тот бедняга чуть не плачет: "Эх, лучше бы ты, товарищ Дроздов, вовсе не брался не за свое дело, - сокрушался он. - Ну кто теперь поверит, что я действительно вылезал на плоскость, да еще над войсками противника?" Долго, очень долго потешались над моей злополучной заметкой. С тех пор мне как по рукам дали. Кроме писем домой да служебной документации, ничего не пишу.
Слушая Дроздова, замполит и Поддубный вволю насмеялись.
- Ну ничего, - сказал замполит, успокаивая Дроздова. - Ошибки бывают. А вы все же напишите статью.
- Конечно, пиши, Степан Михайлович, - настаивал Поддубный.
После долгих уговоров Дроздов все же согласился и начал рассказывать о сегодняшнем полете.
- Все обошлось хорошо, Телюков только дурачился. Наказать его еще, что ли? Понимаете, переключился на канал перехватчиков и кричит: "Я бы вам показал, где в Каспийском море раки зимуют!"
Замполит вздохнул:
- Наказать подчиненного - штука нехитрая, Степан Михайлович. Куда сложнее добиться того, чтобы некого и не за что было наказывать. Вот о чем мы, начальники, должны заботиться. Поговорите с Телюковым по душам, пристыдите его при всех летчиках на разборе полетов. Кстати, и в статье обязательно упомяните о нем, как о нарушителе дисциплины в воздухе. Дойдет, уверяю вас! Из газеты все летчики соединения узнают, кто именно болтал по радио и задирался.
- Упомяну, обязательно упомяну. Да еще приписку сделаю для редакции, чтобы не вздумали вычеркивать его имени.
Проводив гостей, Дроздов сел за статью.
"Вот тебе и раз, - подумал Поддубный, возвращаясь домой и вспоминая свой разговор с Верой Иосифовной. - Никому и намеком не выразил свои чувства к Лиле, а в гарнизоне уже все известно. Эта новость может докатиться до Семена Петровича, до Телюкова... Фу, как нехорошо..."

Глава восьмая
Песчаная буря - эта непрошеная, злая и суровая гостья пустыни, вновь принесла жителям Кизыл-Калынского гарнизона уйму забот и хлопот. В каждом коттедже семьи занялись уборкой.
Целый день трудилась Лиля - выколачивала ковры и дорожки, протирала от пыли мебель, мыла окна и полы. А вечером взяла лопату и начала разгребать песчаный сугроб, образовавшийся у палисадника. Потом она расчистила оросительные лунки и канавки, полила деревья.
Управившись со всеми этими работами, девушка вошла в душевую, оборудованную за коттеджем, разделась, отвернула вентиль. Нагретая за день вода брызнула на голые плечи, потекла по спине, по ногам.
Выкупавшись и переодевшись, Лиля приготовила для больной матери кофе, сама выпила стакан и, ощутив усталость, сразу же отправилась на веранду, где обычно спала на раскладушке у открытого окна.
Но в этот вечер она никак не могла уснуть. Ее не оставляла тревога. Сообщение Лизы Жбановой о том, что Телюков якобы умышленно стрелял по самолету Поддубного, оставило горький осадок. В минувшую ночь, когда за окном завывала и бесновалась буря, Лиля видела во сне Поддубного, спасавшегося на парашюте. Проснувшись, она прошептала: "Да, Телюков стрелял умышленно".
Девушка не раз намеревалась спросить об этом у отца, но непонятное чувство сдерживало ее. Она приходила в отчаяние от мысли, что ее любимый может погибнуть, и она, Лиля, невольно станет виновницей его гибели. Сама ведь тогда, на танцах, спросила у Телюкова о майоре...
Лиля хорошо понимала, что такое ревность и до чего она может довести таких отчаянных людей, как Телюков. Этот не остановится ни перед чем. И девушка искала выхода их сложного положения, в котором внезапно очутилась. Самое разумное, конечно, было бы уехать из Кизыл-Калы куда-нибудь, хотя бы к тетке на Полтавщину... Но матери все еще нездоровилось - на кого она оставит ее? Это - одно. Второе - с того мгновения, как Лиля услышала о нелепом поступке Телюкова, Поддубный стал для нее еще более близким, родным, дорогим. Лиля полюбила его по-настоящему, всей душой, всем сердцем. Он не выходил у нее из головы, она мечтала о нем, с замиранием сердца ждала момента, когда он придет к отцу, сядет под карагачем и начнет беседовать о своих летных делах...
Что же делать?
Девушка давно собиралась поговорить с Телюковым, сказать ему, что она очень его уважает и ценит дружбу с ним, но быть его женой не может. Сердцу не прикажешь, он должен это понять.
Нет, не поймет!
И вообще, как сказать так прямо, в глаза: "Я тебя не люблю, и ревность твоя напрасна".
Но что же остается в таком случае? Предупредить Поддубного, чтобы тот был осторожнее? А вдруг он спросит: "Собственно, почему вас так беспокоит моя судьба?" Что она должна будет ответить? Он ведь еще, чего доброго, подумает, что дочь командира полка ищет повод для признания в любви?
После долгих и мучительных размышлений Лиля решила сказать Поддубному, чтобы тот не ходил к ним и не засиживался с отцом под карагачем, понапрасну не дразнил Телюкова. Правда, она чувствовала, что незаслуженно обидит его, но иного выхода нет. Это самое благоразумное, если только она хочет предотвратить нависшую над любимым человеком опасность. А там видно будет... Время покажет...
Итак, окончательное решение созрело. Но оно-то больше всего и волновало сейчас Лилю. Она поднялась с постели и некоторое время сидела не двигаясь. Огни в коттеджах погасли. Над карагачем, словно купол шелкового парашюта, висела луна. Ее сусальный свет проникал сквозь листву винограда, отражаясь на полу тусклым, зыбким узором. В небе тремя столбами покачивались лучи прожекторов, освещая в своем скрещении белую стрелу-самолет.
Лиля, накинув на плечи халат и сунув ноги в тапочки, тихо, чтобы не разбудить мать, вышла из дому. Прожекторы вели самолет в сторону Копет-Дага. Очевидно, самолет атаковали истребители, только их не было видно.
Вдруг с правой стороны блеснули фары автомобиля. Два параллельных луча достигли противоположного конца переулка, выхватывая из темноты телефонные столбы, ограды, фронтоны коттеджей. "Отец!" - подумала Лиля и спряталась за дерево.
Заскрипели тормоза - машина остановилась. Вышел Челматкин и, открыв калитку, направился к крыльцу. Еще кто-то вышел из машины. Остановился, достал спички, щелкнул портсигаром. Вспыхнул огонек, и Лиля узнала Поддубного. Он был в кожаной куртке, в бриджах, на руке держал шлемофон.
Челматкин постучал. Дверь отварилась не сразу.
- Полковник просил, чтобы передали ему табак, - сказал шофер Харитине Львовне.
- Входите, я сейчас передам, - ответила она из прихожей.
Лиля не решалась выдать свое присутствие. Она вся дрожала, руки ее были холодны как лед.
Вскоре Челматкин уехал, а Поддубный направился к себе домой, и в тот момент, когда он проходил мимо палисадника, Лиля тихо окликнула его.
- Вы, Лиля? - удивился Поддубный.
- Тише...
- Почему вы не спите так поздно?
- Я... просто вышла...
Лиля заранее приготовила и обдумала слова, которые, пользуясь удобным случаем, должна была сказать Поддубному. Она даже перевела их мысленно на английский язык, боясь, что кто-то подслушает их разговор. Но в последний момент, когда она приблизилась к нему вплотную, мужество оставило ее. Ее показалось, что ее так называемое "окончательное решение" глупое и фальшивое.
- Да... я вышла... - повторила она чуть слышно, не находя других слов.
Поддубный решил, что с девушкой что-то произошло и она поэтому так сильно взволнована и расстроена.
- Сядьте, Лиля, - сказал он мягко, усаживая девушку на скамейку, и сам присел рядом. - Я читал афишу - в субботу концерт художественной самодеятельности.
Он умышленно заговорил о концерте, чтобы отвлечь внимание девушки от того, что так встревожило ее.
- Да, мы приготовили концерт, - с трудом вымолвила Лиля и снова замолчала. Ей вдруг стало мучительно стыдно... Одна в такое позднее время, полуодета, что он подумает о ней?
- Меня, Иван Васильевич, - начала она нерешительно, - очень волнует одна вещь... Вы ходите по вечерам к отцу...
- Вам это неприятно? - вырвалось у Поддубного.
- Конечно, нет, но... я хочу, чтобы вы правильно поняли меня. - Лиля перешла на английский язык... - Ведь по вашему самолету умышленно стрелял Телюков...
"Она встревожена из-за меня... неужели права была Вера Иосифовна?" - подумал Поддубный, загораясь надеждой.
- К счастью, - продолжала Лиля, - он промахнулся. Но ведь могло быть иначе...
- Что вы, Лиля! - удивился он. - Вы ошибаетесь. Просто у Телюкова было намерение отбить мишень и он осуществил его.
- Он стрелял по самолету, но промахнулся.
- Вы ошибаетесь, Лиля. Кроме того, у Телюкова промахов не бывает. Он летчик особенный... Вы напрасно волнуетесь...
- Может быть... Но все-таки...
- Вы не хотите, чтобы я ходил к вам?
- Да. Я просила бы вас об этом, - вымолвила Лиля вопреки желанию, каким-то чужим голосом. Она тут же поднялась и поспешила к калитке.
Если бы Поддубный попытался удержать ее, то, пожалуй, она убежала бы, смутившись, почувствовав себя счастливой. Но он, как ей показалось, легко примирился с ее решением, да вдобавок еще расхваливал Телюкова. "Зачем это?" - с огорчением спрашивала себя Лиля, остановившись у калитки. - Да ведь он безразличен ко мне... А я, глупая, чуть не призналась ему в любви...
И вот награда: иди спать и ничего плохого не думай о Телюкове. Он сам толкает меня в объятия другого... Неужели он воспринял мое предупреждение, как прямой намек?"
Любовь, стыд, жаркая обида - все это клубком сплелось в голове девушки. Она шарила рукой по доске, искала задвижку, чтобы отпереть калитку, и не находила ее в темноте...
Но еще большее волнение охватило Поддубного. Как понять ее слова? О ком же она тревожится? О Телюкове? Или о... нем самом? Лиля, его втайне любимая Лиля, да неужели же она любит его?
Он поспешил к ней.
- Лиля...
- Оставьте меня! - сердясь на себя, сказала она, вздрагивая от рыданий.
- Что с вами, милая вы моя? - Он осторожно повернул ее к себе. - Скажите мне всю правду. Что вас мучит?
Лиля прижалась к его груди мокрым лицом, и он, оцепенев от счастья, вдыхал запах ее волос. Молча он повел ее снова к скамейке под карагачем.
Она покорно шла за ним, уже не владея собой, уже не умея дальше скрывать свои чувства...
Долго сидели они, прижавшись друг к другу. Поддубный целовал ее холодные пальцы, согревал их в своих больших теплых руках.
- ...Подумать только, все это время ты так мучилась...
- Я не знала, что со мной...
- А я, Лиля, полагал... Да, я полагал, что ты любишь Телюкова и что я невольно стал вам помехой. А это нехорошо. Не к лицу мне это... Лиля! Ведь я начальник...
- Начальник... - Лиля усмехнулась невесело.
В небе погасли прожекторы. Умолк рокот самолетов. Потянуло ночной свежестью.
- Пора. Скоро отец возвратится.
- Да, пора... Но как трудно уходить от тебя.
- Придешь на концерт?
- Приду, родная.
- Приходи. Я буду ждать.
Они расстались, когда между коттеджами засверкали огни возвращающихся с аэродрома автомашин. Лиля бесшумно пробралась к себе, нырнула под одеяло, а Поддубный поспешил домой, ощущая на своих губах теплоту Лилиных поцелуев.

Вряд ли перед своим первым самостоятельным полетом волновался Байрачный так, как сегодня перед началом концерта художественной самодеятельности. Правда, замполит Горбунов и начальник клуба Фельдман, присутствовавшие на генеральной репетиции, одобрили все номера программы. Но то было при пустом зале, а теперь яблоку негде упасть - столько набилось народу. Многие из солдат не смогли протиснуться в зал и толпились у открытых окон. Играл самодеятельный духовой оркестр.
Передние ряды занимали офицеры со своими семьями. За кулисами волновались артисты. Все ждали командира полка. Но вот и он появился со своей женой, сел в середине первого ряда.
- Внимание, товарищи, внимание! - обратился Байрачный к участникам самодеятельности и подал знак, чтобы подняли занавес.
- Начинаем концерт художественной самодеятельности. А чтобы наши актеры не дремали, дружно похлопаем им! - бросил Байрачный в зал заранее приготовленную реплику, уверенный, что конферансье непременно должен смешить зрителей.
Но реплика, к сожалению, не вызвала ожидаемой реакции. Кто-то отпарировал:
- Смотрите, чтобы зрителей сон не сморил!
- А мы объявим тревогу, - нашелся Байрачный, и первое неприятное ощущение оставило его - в зале послышался смех.
Концерт начался довольно оригинально. Из-за кулис вышла маленькая девочка с длинными, туго заплетенными косичками.
- Выступает старейшина нашего самодеятельного коллектива Назык Бабаева. Она исполнит...
Голос конферансье потонул в бурных аплодисментах - всем понравилось такое начало.
- ...она исполнит красноармейский марш.
Назык впервые в жизни приходилось выступать перед такой большой аудиторией. Выйдя на сцену, она было попятилась назад, оробела. Но кто-то из-за кулис легонько подтолкнул ее к роялю.
- Начинай, Назык, не стесняйся, здесь нет чужих, все свои, полковые, - ободрял Байрачный юную пианистку, все смелее входя в роль конферансье.
Назык взяла первые аккорды. Из-под тоненьких пальчиков полились бодрые звуки марша. Притихший зал внимательно слушал одаренную девочку.
- Чья она? - зашептались в рядах.
- Ее мать - прачка.
- Дочь полковника учит ее.
Исполнив марш, Назык встала и поклонилась - в точности выполняя все, чему учила ее Лиля. Затем она исполнила "Юмореску" Моцарта.
Успех был большой. Лиля целовала свою воспитанницу, взяв ее за кулисами на руки.
Пока Назык играла, Байрачный переоделся в форму младшего специалиста.
- А теперь, уважаемые товарищи, - обратился он к зрителям...
- Отставить! - подал команду лейтенант Скиба, появившись на сцене в форме инженера. Обращаясь к Байрачному-авиаспециалисту, он сказал:
- На словах вы герой, язык у вас подвешен правильно. А вот хорошо ли вы знаете материальную часть самолета? Я буду принимать у вас зачеты. Скажите мне, например, как работает трансформатор?
- Я... я... - мялся авиационный специалист. - Я готов сдавать зачеты, но только не первым...
- Отлично. Будете вторым.
- Вот видите: еще зачетов не сдавал, а уже "отлично" получил, - обратился Байрачный к публике. - Слышали?
- Слышали! - донеслось из зала вперемешку со смехом.
На сцену выкатили макет самолета. Появился еще один авиационный специалист.
- Ваша фамилия? - обратился к нему инженер.
- Рядовой Иванов.
- Расскажите, рядовой Иванов, что вы знаете о шасси самолета.
Когда тот начал рассказывать, Байрачный спрятался за килем самолета-макета, вынул из-за пояса шпаргалку и начал читать ее. Незаметно к нему подошел офицер.
- Вы что здесь делаете?
- Ничего, - спохватился Байрачный, поспешно пряча в рукав комбинезона шпаргалку.
- В рукаве что у вас?
- Бумажка... Козью ножку хотел скрутить.
- Дайте-ка сюда эту козью ножку.
- Так я еще не скрутил. Махорки не оказалось.
- Без пререканий!
Байрачный подал шпаргалку.
Командир читал отчетливо, по слогам:
- По ги-дро-си-те-ме са-мо-ле-та. - Ага, значит, у вас, по-видимому, заготовлены шпаргалки на все системы? А ну, дайте мне по бустерной.
Байрачный вынул бумажку из левого кармана.
- По системе запуска двигателя! - требовал офицер.
Байрачный вытащил бумажку из правого кармана.
- По электрооборудованию!
Эта шпаргалка лежала спрятанная под панамой.
- По остальным системам! - приказал командир, складывая шпаргалки, как складывают колоду карт.
Байрачный задвигал плечами, и бумажки полетели, как листья с дерева, которое хорошо встряхнули.
- Вот как, значит, изучаете самолет? Ну ладно, поглядим, как вы обойдетесь без шпаргалок. Отвечайте на вопрос: как работает трансформатор?
- Гудит. У-у-у-у-у-у-у, - прогудел Байрачный.
- Это известно каждому. Я спрашиваю о принципе работы трансформатора.
- Э-э-э-этого не могу знать.
- Отстранить его от обязанностей механика! - обратился командир к инженеру.
Это была юмористическая сценка из жизни полка. Такой случай был. Один или два авиационных специалиста действительно пользовались на зачетах шпаргалками.
Байрачный переоделся и, переждав, пока в зале утихнет шум, объявил очередной номер.
- В первом номере нашей программы выступала ученица. Теперь вашему вниманию предлагается исполнение учительницы. Послушаем, кто - кого.
У роялю подошла Лиля. Она была в белом бальном платье и в белых туфлях. В этом наряде она казалась еще более смуглой. Под полукружьями бровей сияли лучистые глаза.
- Увертюра к опере Глинка "Руслан и Людмила".
Поддубный сидел рядом с Верой Иосифовной.
- Вы, Иван Васильевич, просто чудак, - зашептала она ему на ухо, когда на сцену вышла Лиля.
- Не думаю, - возразил тот, вспомнив минувшую ночь.
- Чудак, чудак! - сокрушалась Вера Иосифовна.
- Мочите...
Поддубный слушал хорошо знакомую музыку и ругал себя в душе за слепоту: Лиля давно любила его, а он не замечал. Его охватывал ужас при одной мысли о том, что они могли никогда не встретиться. Ведь Лиля должна ехать в институт... Ну, да что толковать. Теперь все уладилось. Неизвестно только, как к этому отнесется Семен Петрович. Он ведь не только отец, но и командир полка...
Полковник сидел гордый. Да и какой отец не гордился бы такой дочерью!
Поддубный глядел на Лилин профиль, на ушко, под которым покачивалась серьга с блестящим камешком. Изредка переводил взгляд на Харитину Львовну. Лиля - вылитая мать, но кое-какие черты взяла и у отца.
Лиля очень тонко чувствовала мысли композитора, отлично владела техникой игры. Тут способность соединялась с настойчивостью и упорством, которые проявила девушка, овладевая искусством фортепьянной игры. Она вложила в учение много труда. Будучи студенткой первого курса института, поступила в седьмой класс музыкальной средней школы. У нее не было почти ни одного свободного дня... Институт - школа, школа - институт. Так миновали последние годы. Девушка всю себя отдала учению.
Когда она окончила играть, ее щедро наградили громкими аплодисментами. Кланяясь слушателям, Лиля искоса поглядела на Поддубного и чуть заметно улыбнулась.
Следующим выступал Калашников со своими молниями-карикатурами. Он рисовал углем на большом листе бумаги лицо и двумя-тремя штрихами менял его в зависимости от того, какое чувство переживает человек: радость или печаль, удивление или разочарование.
Выступал солдат, игравший на балалайке, держа ее за спиной, затем группа танцоров и еще многие другие участники. Потом снова появилась Лилия - на этот раз она аккомпанировала Байрачному и Скибе, которые исполнили свой "коронный" номер - дуэт "Где ты бродишь, моя доля..." Концерт закончился выступлением хора. Публика повалила к дверям. Поддубный распростился с Дроздовыми и подошел к Семену Петровичу и Харитине Львовне, ожидавшим Лилю и Назык.
- Ну как, по-вашему, Иван Васильевич? - спросил Семен Петрович, набивая трубку табаком.
- По-моему - хорошо.
- Вот только Лиле ни к чему было выступать, - поскромничала Харитина Львовна.
- Почему? - удивился Поддубный. - Она ведь прекрасно играла.
- Да где там! - смутилась польщенная мать.
Подошла Лиля, ведя за руку Назык.
- Очень хорошо играла Лиля, - сказал Семен Петрович, не замечая дочери. А та с недоумением посмотрела на отца. Семен Петрович смущенно закашлялся и направился к двери.
Выходя из клуба, Поддубный столкнулся с Телюковым, который явно поджидал Лилю. При виде майора глаза его вспыхнули недобрым огоньком. Поддубный хотел задержаться, но его окликнул полковник Слива.
- Харитина Львовна пирогов напекла. Идемте попробуем, что это за пироги!
Поддубный собирался поблагодарить и отказаться, но Лиля опередила его крепким пожатием руки: иди, мол, когда тебя приглашают.
Вдруг она, как бы опомнившись, прошептала:
- Нет, нет. Лучше не надо.
- Ах, оставь, Лиля, свои опасения! Телюков не настолько глуп. Переживает, конечно, но с кем такого не бывает?
- Прошу тебя. Лучше приходи через часок незаметно. Я выйду.
Харитина Львовна, заметив, что ее дочь отстала, позвала ее. Лиля пошла быстрее, ведя за руку Назык. Поддубный не захотел противиться Лилиной просьбе и, догнав Семена Петровича, сказал ему, что на пироги не придет, сославшись при этом на какие-то неотложные дела.
- Ну, как знаешь, - обиделся Семен Петрович. - Вола к яслям на налычаге не тащат.
Лиля выслушала осторожные упреки матери, но после ужина, когда в коттедже погасили свет, вышла тайком на свидание, заранее приоткрыв дверь, ведущую на веранду. Поддубный ожидал ее под карагачем.
- Не встретил?
- Кого?
- Разве не знаешь?
- Нет, не бойся.
- Боюсь. За тебя боюсь, мой любимый!
Поддубного охватила тихая радость... Ему как-то не верилось, что она с ним, его Лиля, и что она сама предлагает свое сердце... Лиля, о которой он еще не так давно и мечтать не смел, стоит рядом, и он обнимает ее, целует...
Порой ему казалось, что это сон. Но нет, нет. Вот она, его дорогая, любимая Лиля!
Они сели на скамейку, и Поддубный начал рассказывать о том, что он почувствовал, встретив Лилю впервые в Кара-Агаче, и как больно было ему, когда на второй день после приезда в Кизыл-Калу пришел он к Семену Петровичу, чтобы увидеть ее, и встретил на веранде Телюкова... Признался ей, что все это время украдкой наблюдал за ней, а когда сегодня увидел ее у рояля, то готов был выйти на сцену и во всеуслышание сказать: "Это моя Лиля", - и умчать ее с собой, в небо, к звездам.
- Мне казалось, - говорила Лиля, - что я играю для тебя одного. Только для тебя.
Но напрасно полагала Лиля, что мать не слышала, как она выходила. Чутки бывают матери, когда нужно следить за дочерью! Встала Харитина Львовна, вышла на веранду, потрогала постель - так и есть, вынырнула...
- Семен, - слегка толкнула мужа в плечо.
Семен Петрович перевернулся на другой бок, сонно покряхтел.
- Семен!
- Ну что?
- Лили нет. По-видимому, к майору вышла.
- К Поддубному?
- Ну да.
- Ну что ж, старушка, спи...
- Ах, боже мой! У тебя жену уведут из-под носа - и то не услышишь.
- В молодости не увели, а теперь вряд ли найдется охотник.
- Что ты мелешь, Семен?
- Ложись, ложись, Харитина. Другая бы мать на икону молилась, чтобы бог послал такого зятя, а ты сокрушаешься. Будто сама не была такой...
Харитина Львовна только вздохнула. Пошаркала шлепанцами по полу, поохала и легла в постель.

В понедельник майор Поддубный выехал с экипажем радиостанции и солдатом-наблюдателем на авиационный полигон.
Автомашина петляла между застывшими барханами, над которыми колыхалось раскаленное, ослепляющее глаза марево. На линии окоемов, в голубовато-белом, широко разливавшемся озере плавали песчаные островки разнообразных очертаний. Некоторые из них, казалось, возвышались над водой на невидимых подушках, как бы повиснув в воздухе.
На самом деле, конечно, никакого озера не было. То был мираж. Но до чего же явственно ощущалась вода!..
Любуясь этим необыкновенным явлением природы, Поддубный вспоминал о своей вчерашней встрече с Лилей. Свидание было коротким. Лиля сказала, что мать отчитала ее за долгое отсутствие накануне вечером и торопилась домой. Бедняжка! Он понимает, как ей больно выслушивать материнские упреки. Конечно, ему нужно объясниться с Харитиной Львовной, а может быть, даже и с полковником...
Тяжелая радиостанция застревала в песках. Солдаты то и дело соскакивали с грузовика:
- Раз, два - взяли! Еще раз - взяли! - раздавались возгласы, и солдаты дружно подталкивали автомашину.
Двадцать километров ехали полтора часа.
Наконец среди мертвых песков показались творения рук человеческих - деревянная вышка и небольшой глинобитный домик. Это и был полигон. Неприглядная картина. Саксаула - и то не видно. Один песок вокруг - зыбучий, скрипящий. Ступишь - нога увязнет по щиколотку, через сапоги чувствуешь, как он раскален.
Приезжих встретила полигонная команда. Ефрейтор, который был здесь за старшего, отдал рапорт. Отпустив руку от головного убора - панамы, он прикрыл ладонью курносый, облупившийся нос и выслушал указания майора.
Радисты открыли термос, каждый солдат выпил по кружке горячего чая. Он чудодейственно влияет на организм человека в пустыне. Выпьешь, пропотеешь - и уже не так донимает жара, становится легче дышать, исчезает вялость.
Затем радисты принялись разворачивать радиостанцию, солдат-наблюдатель полез с биноклем на вышку, а Поддубный в сопровождении ефрейтора отправился к мишеням, чтобы осмотреть их.
Они отошли от вышки метров на четыреста, как вдруг ефрейтор остановился и насторожился:
- Товарищ майор, поглядите! - и показал рукой вправо.
- Что там? - спросил майор и тотчас же заметил варана, медленно сползавшего с бугра. Увидя людей, он повернул назад. Добравшись до вершины бугра, на мгновение остановился, потряхивая отвислым подбородком. Варан очень напоминал крокодила. Поддубный достал из кобуры пистолет, выстрелил, но, очевидно, промахнулся - животное проворно задвигало хвостом и скрылось за барханом, оставляя на песке следы коротких лап.
- Дайте мне пистолет, я догоню, - попросил ефрейтор.
- Не надо, - майор вложил пистолет в кобуру. - И часто они встречаются здесь, эти ящерицы?
- Нет. Это, верно, какая-нибудь приблудная. Они в горах обитают. А вот шакалы частенько наведываются. До чего ж неприятно воют, товарищ майор. Прямо мороз по коже дерет!
- Страшно?
- А мы здесь редко ночуем. Больше остерегаемся фаланг и скорпионов. Один раз фаланга заползла мне за пазуху. Хорошо, что почувствовал и раздавил. А то б укусила, проклятая!
Мишени - силуэты самолетов-бомбардировщиков лежали на песчаной равнине. Каждая мишень была высыпана шлаком и обрамлена белыми камешками для того, чтобы лучше выделялась на местности. Осмотрев мишени, майор и ефрейтор вернулись к вышке, где один из солдат полигонной команды развлекал радистов поединком фаланги и скорпиона.
Насекомые сидели в стеклянной банке, разделенной кусочком картона. В одной половине - фаланга, в другой - скорпион.
- Сейчас мы увидим, кто из них сильнее, - сказал солдат и вытащил из банки картон.
Противники, вооруженные ядом, бросились друг к другу. Скорпион, опираясь на ноги, взметнул вверх свой длинный хвост с ядовитым наконечником, очевидно целясь фаланге в голову. А фаланга - желтый продолговатый мохнатый паук - насторожено сжался и, улучшив момент, впился своими сильными челюстями скорпиону в хвост и перерезал его.
- Видите, - комментировал поединок солдат, - теперь исход борьбы ясен.
Обезоружив своего противника, фаланга принялась пожирать его.
- Да, интересно, только смотрите, чтобы этот паук не схватил вас за палец, - предостерег Поддубный, заглядывая в банку.
- Не схватит! - с мальчишеским задором ответил солдат.
Радисты установили связь с СКП.
- Я - Верба-2, - передал Поддубный в эфир. - Как слышите меня, Верба?
- Отлично, - отозвался полковник Слива. - А ты готов к работе?
- Я готов, - ответил Поддубный.
Вскоре над полигоном появился первый самолет, пилотируемый лейтенантом Калашниковым.
- Я - 79, разрешите работать? - радировал летчик.
- Я - Верба-2. Работу разрешаю, - ответил Поддубный. - Ваша мишень номер один.
- Вас понял - мишень номер один.
- Работайте.
Летчик провел самолет над своей мишенью и начал описывать над полигоном круг.
Нелегкое это дело - попасть с самолета в мишень. Маневр должен быть исключительно точным. Высота, скорость, угол пикирования - все это влияет на качество стрельбы. А если летчик опоздает с выводом самолета из пикирования, может и в землю врезаться. Боясь этого, майор Гришин редко планировал полеты на стрельбу по наземным целям, а молодые летчики до приезда в полк Поддубного совсем не бывали над полигоном. Поддубный лично "провозил" их на "спарке", чтобы быстрее наверстать упущенное.
Калашников правильно выполнил первый и второй развороты, но с третьим явно поторопился. Очевидно, не хватило выдержки.
- Я - Верба-2. Повторите заход. Третий разворот начинайте, когда мишень на два размера приблизится к балансиру. Как поняли?
- Вас понял правильно.
В этот раз молодой летчик правильно выполнил и третий разворот, но допустил ошибку на четвертом - не полностью убрал крен, самолет отнесло в сторону, летчик выпустил из поля зрения мишень, снаряды легли за ней.
Поддубный зло выругался в адрес Гришина и обратился к Калашникову:
- крен! Крен надо было убрать! Я ведь учил вас! А ну, делайте очередной заход. Не волнуйтесь, выполняйте спокойно!
- Вас понял, - передал с борта самолета Калашников.
На третьем заходе он попал в мишень. Солдат-наблюдатель доложил:
- Есть попадание!
В четвертом заходе летчик весь маневр также выполнил правильно, но стрелять было уже нечем. Он израсходовал все патроны.
- Идите на аэродром и впредь учитесь стрелять короткими очередями.
Калашникова сменил над полигоном лейтенант Скиба. У него были свои недочеты. Поддубный заносил их в журнал, чтобы затем проанализировать на разборе полетов.
Последним из молодых летчиков стрелял лейтенант Байрачный. Этот чересчур много болтал по радио.
- Я иду, товарищ майор, - сообщил он руководителю полетов на полигоне сразу, как только поднялся в воздух. - Как слышно меня?
- Слышу отлично, меньше разговоров.
- Вас понял - меньше разговоров. Да разве я так много говорю?
- Замолчите!
- Есть, замолчать!
- Обращайтесь кодом!
- Вас понял - обращаться кодом.
- Короче! - рассердился майор и занес в журнале: "Лейтенант Байрачный - приучить к радиодисциплине".
Байрачный, однако, попал в свою мишень с первого же захода.
- Хорошо, так продолжайте.
- О, за меня не беспокойтесь, товарищ майор! - сразу начал бахвалиться молодой летчик.
- Прогоню с полигона, если будете болтать!
- Больше не буду!
Отстрелялся и Байрачный.
На мишени начали пикировать старослужащие летчики. Дела пошли лучше.
- Есть попадание! - то и дело докладывал солдат-наблюдатель.
Оно и невооруженным глазом было видно, что "есть". Снаряды, попадая в мишень, вздымали черную пыль.
В назначенное время прилетел старший лейтенант Телюков.
- Разрешите работать? - коротко обратился он к руководителю полетов, и уже по радиообмену ясно было, что это - опытный воин. Действовал он проворно, точно, четко. Вот он уже ведет свой самолет на участке от третьего до четвертого разворота. На этом участке летчик за какие-то секунды выполняет целый комплекс работ - выпускает воздушные тормоза, гасит скорость, проверяет установленную по прицелу базу, вводит минимальную дальность и в то же время следит, чтобы не пропустить момент четвертого разворота - вывести самолет точно в плоскость мишени.
Летчик заложил крен, выполняя первую половину разворота. Самолет, как и положено, идет без снижения. Вот оно, мастерство!
- Хорошо! Очень хорошо!
Вдруг...
- Ой! - вскрикнул солдат-наблюдатель, выпустив из рук бинокль.
- Выводите! - теряя самообладание, закричал в микрофон Поддубный.
Самолет, казалось, врезался в землю, подняв тучу пыли.
Поддубный соскочил с вышки, подбежал к автомобилю.
- Скорее, давайте! - крикнул он водителю, дремавшему в кабине.
Но что это?.. Самолет Телюкова набирал высоту. Выходит, что летчик вырвал его у самой земли...
Поддубный влез на вышку, взял микрофон.
- Я - Верба-2. Как чувствуете себя, Телюков? Как чувствуете себя? Прием.
Летчик не ответил. Очевидно, с перепугу. В таких случаях испуг наступает после того, как опасность уже миновала. Возможно, что и радио отказало.
- Я --Верба-2! Я - Верба-2! Как чувствуете себя, Телюков? Прием!
- Нормально чувствую, - послышался ответ.
- Что с вами произошло? Отвечайте.
- Вы же видели - низко вывел самолет. Вот и все.
- Я - Верба-2. Работу запрещаю. Приказываю идти на аэродром. Как поняли?
- Разрешите продолжать работу.
- Я - Верба-2. Работу категорически запрещаю. Приказываю идти на аэродром.
- Вас понял! - сердито ответил Телюков.
- Что там у вас такое? - послышался голос полковника Сливы.
- Телюков низко вывел самолет, - резко ответил Поддубный. - Я категорически запретил работу. Послал на аэродром.
- Правильно сделали. Свертывайте радиостанцию и возвращайтесь на аэродром.
Поддубный послал в воздух красную ракету - закрыл полигон и вместе с солдатом-наблюдателем пошел осматривать мишени и подсчитывать пробоины. Мишень, в которую стрелял Телюков, вся рябила воронками от взрывов снарядов. Если бы не ее месте стоял настоящий самолет - его разнесло бы на куски.
Правду говорил полковник Слива - Телюков способный летчик. Это подлинный воздушный снайпер. Но как могло случиться, что он столь низко вывел самолет? Наблюдал за результатами стрельбы? Весьма возможно. Так и он, Поддубный, когда-то стрелял по мишени, увлекся наблюдением и чуть было не врезался в землю. Самолет дал просадку на выводе из пикирования и в каких-нибудь трех-четырех метрах пролетел над землей.
То же самое, очевидно, получилось и с Телюковым. Тут сказался азарт воздушного бойца.
А на самом деле...
Поддубный ошибался. Жестоко ошибался. Он видел в Телюкове только летчика и не замечал человека с его характером, огорчениями, переживаниями. Он не знал, что после концерта художественной самодеятельности Телюков, окончательно убедившись, что Лиля безвозвратно для него потеряна, поехал на станцию и пьянствовал в буфете до утра, заливая водкой свое горе. Утром, опохмелившись, сел в поезд и отправился в город. Ресторан, кино, снова ресторан. Ночью взял такси, выехал в Кизыл-Калу. А чтобы не опоздать на утреннее построение, положил шоферу "на колесо" лишнюю десятку...
- Нажимай, браток, а то мне на полеты надо успеть.
"Браток" постарался - вовремя доставил летчика к месту назначения. Усталый, измученный, разбитый сел Телюков в самолет, довольный тем, что помощник командира полка по огневой и тактической подготовке, равно как и командир полка и врач, не заметил воспаленных глаз, не почувствовал запаха алкогольного перегара...
Да, не знал этого и не заметил Поддубный. Ему и в голову не могло прийти, чтобы летчик, тем более такой, как Телюков, мог напиться перед полетами. Он вообще не верил, чтобы такие невзгоды, как, скажем, неудачная любовь, могли отрицательно сказаться в полете; сам он, садясь в кабину самолета, сразу забывал решительно о всех житейских невзгодах. Упрощенно уверовав еще в ранней молодости в то, что летчик - человек особого склада, Поддубный не пересмотрел этот взгляд с течением времени, и вот последствия - грубейшая предпосылка к катастрофе при стрельбе по наземной цели. Да хорошо еще, что только предпосылка...
Вернувшись на аэродром, Поддубный увидел Телюкова у СКП.
Стараясь сдержать себя, он спросил:
- Что с вами произошло, старший лейтенант? Почему вы так низко вывели самолет? Ведь вы могли погибнуть!
Телюков глубоко затянулся папиросой, попытался улыбнуться.
- Сожалеете небось, что я не врезался в землю? - произнес он с нескрываемой издевкой. - Не жалейте. Я не стану на вашем пути. Можете забирать Лилю себе. Она больше мне не нужна.
Вся кровь бросилась в лицо Поддубному.
- Как вы смеете! Если найду нужным, то заберу, вас спрашивать не стану. Понятно? Но если бы вы... да, да, если бы вы... я не стал бы пикировать в землю. Мальчишка!..
"Мальчишка... Он назвал меня мальчишкой!" - Телюков весь дрожал, в лице его не было ни кровинки. Он стиснул зубы, скулы пошли желваками. В охватившей его ярости он не находил слов.
Поддубный вплотную приблизился к нему.
- Я пропустил мимо ушей вашу болтовню по поводу формулы воздушного боя... Но я не потерплю, слышите вы, не потерплю, чтобы вы высказывались в таком тоне об этой девушке. Вы за кого меня принимаете, старший лейтенант?
В ярости Поддубный мог наговорить много лишнего. Но он быстро остыл. Одержал верх здравый смысл. Нельзя было забывать, что перед тобой молодой взбалмошный человек, потерявший голову от ревности.
"А ты? Разве ты сам не страдал? - вспомнилось ему. - Ведь страдал... Места себе не находил..."
А другой голос, заглушая голос рассудка, нашептывал: "Но когда узнал, что горько разочаровался и обманулся в Римме, одним взмахом отрезал все. Так и только так нужно поступать, когда не чувствуешь взаимности. Глубоко скрыть свои чувства, не навязывать себя другому! Легко это? Нет, нелегко. Но на то ты человек, чтобы уметь владеть собой, да и вообще, что это за летчик, который из-за женщины ничего не видит в кабине самолета? Раз сел в кабину - для тебя ничего не должно существовать, кроме самолета. Ты - летчик. Ты - воин. Слетал, выполнил задание - пожалуйста, отдавайся своей любви. Но опять-таки, не будь дураком, не унижай себя понапрасну. Ищи любви там, где она ждет тебя!"
Нет, не мог всего этого сказать Поддубный. Телюков превратно истолковал бы его слова.
В каком все-таки сложном положении очутился он...
Телюков не отступил, когда майор приблизился к нему вплотную, и они какое-то время стояли друг против друга, как борцы, готовящиеся к схватке.
В эту минуту подошел замполит Горбунов.
- Майор Поддубный, прошу ко мне! А вы, старший лейтенант, поезжайте домой.
- Чего это вы, Иван Васильевич, коршуном налетели на человека? - спросил замполит, оставшись с Поддубным наедине. - Телюков, можно сказать, из гроба поднялся, а вы сразу, не дав человеку опомниться, мораль читаете. Не он, а мы с вами, руководители, виновны прежде всего в том, что случилось.
- Позвольте, Андрей Федорович, я вас что-то не понимаю...
- В т ом-то и дело, что вы не понимаете, простите за грубую откровенность. Вы готовили летчиков к стрельбе? Вы утром были на построении? Были. Почему же вы не поинтересовались, можно ли Телюкову вылетать? Почему не заглянули в душу человеку? А вам-то больше, чем кому-либо, должно быть известно, что у него на душе...
- Вы предполагаете...
- Да, я предполагаю.
- Он сказал об этом?
- Нет, он не сказал. Мне стало известно, к сожалению слишком поздно, что Телюков в субботу и в воскресенье не ночевал дома. А утром приехал на ашхабадском такси... Чуть-чуть не потеряли мы летчика и товарища из-за своей слепоты. Я, конечно, ни в какой мере не оправдываю Телюкова...
- Андрей Федорович, - прервал его обескураженный Поддубный и запнулся. - Я, конечно, погорячился... Да, нехорошо. Но понимаете, Андрей Федорович, я не могу... да, не могу уйти от Лили...
- Любовь? - улыбнулся замполит, который все еще был строг и сердит.
- Любовь, Андрей Федорович.
- М-да, - замполит почесал подбородок. - Узелок завязывается крепкий. Да я так понимаю: если любовь взаимная, то тут и аллах бессилен.
Немного поразмыслив, он сказал:
- Отстраним Телюкова от полетов, а там посмотрим. А вы пока не трогайте его.
Семен Петрович не позвал к себе Поддубного для доклада, видимо, ему было известно то, что сообщил замполит о Телюкове.
И так горько, так тяжело стало на душе у Поддубного, что он готов был пойти к Телюкову и извиниться перед ним. И он, возможно, сделал бы это, если бы тот не опередил его.
Прибыв с аэродрома домой, Телюков задумался над тем, что его ждет. Прежде всего, конечно, отстранят от полетов...
Полеты!
Надо быть летчиком, и только летчиком, чтобы понять, почувствовать всем своим существом, что такое полеты. Один раз слетаешь, и тебя уже неудержимо влечет ввысь, на подвиг. А он, этот подвиг, здесь, рядом с тобой, в кабине, поднимается в стратосферу, идет навстречу солнцу, проносится над песками, над морем, над горами...
Человек, казалось бы, обыкновенный человек, а летает в пространстве, опережая скорость звука... Горы, пески, моря, города - все остается позади. Ты мчишься, огибая планету на послушной воле человеческого разума стальной стреле.
Не пустить летчика в полет - все равно что обрезать орлу крылья, лишить его родной стихии. А похоже на то, что не пустят. И он сам виноват во всем. Конечно, сам! Дурак и тот мог бы заметить, что Лиля не любит... А он еще наговорил дерзостей майору... И это после столь постыдного случая на полигоне! Да, надо сейчас, сию же минуту, пойти к майору и извиниться.
"Иди, иди, Филипп Кондратьевич, если ты еще не утратил офицерской чести..." - убеждал его внутренний голос.
И поздно вечером, чтобы никто не видел, он пошел к майору.
Поддубный принялся было за подготовку к занятиям по воздушному бою, но ничего не соображал. Он отложил конспект и засмотрелся в окно. В коттедже командира полка все окна и веранда были освещены. Электрический свет золотистой пылью рассеивался в темноте, волшебной дымкой окутывал кроны деревьев, придавая им сказочную пышность и красоту.
Поддубный знал: там, под деревьями, его ждет Лиля. Она будет ждать и завтра, и послезавтра. Его неудержимо влекло туда, но он пока не пойдет... не может...
В дверь кто-то постучал.
- Войдите.
Телюков плотно прикрыл за собой дверь, остановился посреди комнаты.
- Товарищ майор, я пришел извиниться, - сказал он. - Не прощения, а извинения прошу. Заслужил ли я гауптвахту или суд офицерской чести - не знаю: что заслужил, за то и отвечать буду. Но извиниться так или иначе должен. Погорячился. Наговорил глупостей.
Телюков держался прямо, гордо подняв голову, как бы подчеркивая свое офицерское достоинство, которым он дорожил больше всего.
Поддубный не ожидал, что дело обернется таким образом. В один миг Телюков как бы преобразился в его глазах. Он уже видел в нем не бесшабашного удальца и не кающегося юнца, а настоящего советского офицера с искренним и горячим сердцем.
- Я, кажется, не меньше вашего погорячился, - сказал Поддубный и встал из-за стола. - Видите ли, я не знал, что вы... Что вы ездили... Садитесь, пожалуйста.
- Я проявил позорное малодушие, товарищ майор. Если вы позволите, я попрошу вас вот о чем...
- Говорите откровенно.
- Я вас прошу, чтобы меня не отстраняли от полетов при условии, если, конечно, я не буду подвергнут аресту с содержанием на гауптвахте. Ревность больше не потревожит меня.. Ее нет уже, как нет и неприязни к вам. Вы же здесь, по сути, совершенно ни при чем. Лиля еще год назад дала мне понять... Я не видел или не хотел видеть ее равнодушия, цеплялся как репейник... А теперь... катастрофа, которую я избежал каким-то чудом, каким-то неимоверным усилием воли, отрезвила меня...
Телюков говорил с удивительным спокойствием, совершенно, казалось, не присущим ему горячей натуре.
Поддубный с глубоким волнением выслушал летчика, отлично понимая его, а когда тот умолк, сказал:
- Я отстранять вас от полетов не буду. Что же касается ареста или предания вас суду офицерской чести, эти вопросы не входят в мою компетенцию. Я могу лишь поговорить с командиром, попросить его.
- Очень благодарен вам. Разрешите идти?
- Пожалуйста. И можете не сомневаться в моем искреннем уважении к вам.
Телюков вышел из комнаты. Как ни велика была его вина, но наказывать его было излишне. Майор это хорошо понимал и решил защищать его во что бы то ни стало.

Штурмана Гришина не было на аэродроме, и о случившемся с Телюковым ему стало известно перед самым разбором полетов.
- Ох, доведет нас до греха этот Поддубный! Тогда, в бурю, чуть не наломал дров, а сейчас снова предпосылка к катастрофе, - изливал он душу перед командиром полка.
- Тут не только Поддубный виноват, - возразил полковник.
- Разве не он готовил летчиков к полетам?
- Готовил правильно.
- Но Телюков-то не справился... разве это не говорит о том, что предварительная подготовка, в частности тренаж, не оправдала себя?
- Дело не в тренажах, Алексей Александрович. Вы, если не знаете, на торопитесь с выводами...
"Не иначе как Поддубный околдовал полковника. Он не желает даже слушать никаких замечаний в адрес своего помощника!" - с глубокой обидой подумал Гришин.
На разборе полетов он подсел к замполиту Горбунову.
- Амбиции много в Поддубном, - шепнул он вкрадчивым голосом, - а вот амуниции не хватает. Чуть не потерял летчика. Окончательно распоясался человек, и некому его остановить. Но полковник вспомнит меня. Увидите! Вспомнит, да будет поздно.
- Будет вам, товарищ майор! - не вытерпел замполит.
У Гришина брови полезли вверх:
- Конечно, вы, как политработник, должны поддерживать командира. Это ваш долг. Но что касается помощника, то вы вспомните мое слово...
- Я вас прошу...
О предпосылке к катастрофе на разборе полетов упомянули, однако причину не проанализировали, виновного не наказали, как это делалось прежде.
"Ага, замазывают недочеты, лакируют действительность, - заключил Гришин. - Не желают, чтобы о предпосылке дозналось вышестоящее начальство. Ну нет, голубчики! Вам не спрятать концы в воду!"
Давненько чесалась у Гришина рука написать жалобу на помощника командира по огневой и тактической подготовке, да все как-то не решался. А теперь решил твердо: напишет. Больше терпеть невозможно. Заодно пожалуется и на командира полка, поскольку тот поддерживает своего любимчика. Да, да, любимчика. Это ясно!
Поздним вечером, когда из штаба ушли все, Гришин заперся в своем кабинете, раскрыл Дисциплинарный устав и внимательно перечел главу "О жалобах и заявлениях". В этой главе, в частности, говорится, что офицеры, генералы и адмиралы при выявлении фактов, которые наносят ущерб боеспособности Вооруженных Сил, имеют право одновременно с подачей заявления по команде подавать заявление вышестоящему начальнику включительно до Министра обороны Союза ССР.
Таким образом, убедившись еще раз, что он имеет право жаловаться даже на командира полка, Гришин начал писать жалобу на имя генерал-майора Щукина. Прежде всего обрисовал недопустимую посадку эскадрильи майора Дроздова во время бурана и как следствие вывел, что только случайность позволила избежать катастрофы. Затем описал случай с Телюковым, которого якобы командир полка и его помощник неподготовленным выпустили в воздух, а когда возникла предпосылка к катастрофе, сделали попытку умолчать, скрыть этот факт.
"Полку угрожает серьезная опасность, о чем и ставлю Вас в известность, товарищ генерал, - писал Гришин. - Меня, как временного заместителя командира полка, майор Поддубный не признает".
Шаг довольно серьезный, и прежде чем отправлять жалобу, штурман, теребя пальцами свою шевелюру, несколько раз перечитал написанное и на следующее утро, взвешивая каждую фразу и каждое слово, внес коррективы. Фразу "Меня, как временного заместителя командира полка, майор Поддубный не признает" вычеркнул. По сути, не было случая, чтобы помощник не выполнил приказа заместителя командира.
"Тут я малость переборщил", - признался самому себе Гришин.
На всякий случай он заглянул в журнал помощника руководителя полетов на полигоне и... обомлел. "Старший лейтенант Телюков вывел самолет из пикирования на недопустимо малой высоте, что угрожало катастрофой", - отмечал собственноручно майор Поддубный. То же самое значилось в журнале персонального учета ошибок и нарушений летных правил. Выходило, что предпосылка к катастрофе не скрывалась, раз она отмечается в документации. Но почему же на разборе полетов предпосылку не анализировали?
Чтобы разрешить эту загадочную историю, Гришин обратился к полковнику. Тот нехотя выслушал заместителя и, подписывая какие-то документы, сказал:
- Это правда, Алексей Александрович, получается довольно странно: летчик допустил ошибку, а мы замалчиваем.
- Вот именно. Меня это просто удивляет.
- А меня нисколько. - Полковник откинулся на спинку стула. - Была у меня старшая сестра. Пряха - на все село. Пойдет, бывало, на посиделки - больше всех напрядет. А то вдруг приносит по полпасма. Так и дома: сядет за прялку, попрядет малость и задумается. Судили-рядили про такую перемену родители - ничего поделать не смогли. Совсем от рук отбилась, работой пренебрегать стала. Бранили, да, выходит, зря...А как вышла замуж - все на место стало; бывало расстелит на лугу полотно - ни у кого больше, ни у кого белоснежнее не бывало. Вот так...
Гришин счел этот разговор шуткой.
Но жалобу послать не рискнул.

Глава девятая
Дни и ночи проходили в напряженном учении. Учились авиаторы в воздухе и на земле, на аэродроме и в классах.
Сегодня день наземной подготовки. Полковник Слива ходил из класса в класс, проверяя занятия.
- Всем понятно, как изменяются области возможной атаки с подъемом на высоту? Если кому неясно, задавайте вопросы, - доносился из-за приоткрытой двери голос помощника.
- Все ясно!
- Хорошо! Теперь поговорим о воздушных боях в стратосфере.
"Вот чертов сын, скоро до практического потолка доберется", - подумал довольный полковник, входя в класс.
- Товарищи офицеры! - скомандовал Поддубный.
По классу пробежал шум - все поднялись.
- Продолжайте, - махнул рукой полковник и сел за стол.
- Товарищи офицеры! - подал команду Поддубный. Летчики сели, и он продолжал:
- Как известно из аэродинамики, в стратосфере легко потерять высоту, а чтобы восстановить ее, нужно много времени. Значит, необходимо следить за высотой. Потерял ее - проиграл бой.
Поддубный прикрепил к доске чертеж.
- Тут воспроизведен воздушный, проведенный мною со старшим лейтенантом Телюковым в стратосфере. Синяя линия - маневр Телюкова. Красная - моя. Вначале у Телюкова был перевес в высоте. Он, между прочим, хорошо берет динамический потолок, чему я сам еще не научился. Но вскоре Телюков потерял высоту. Это для него было началом проигрыша боя. Здесь Телюков намеревался атаковать меня снизу. Ничего не получилось, и не могло получиться. Летчик поставил свой самолет на большой угол атаки, что привело к уменьшению скорости и нарушению устойчивости самолета. Атака не дала желаемых результатов...
Семену Петровичу самому еще не приходилось вести воздушный бой на высоте, близкой боевому потолку самолета, и он с интересом слушал помощника.
После перерыва полковник зашел в класс, где занятия проводил инженер. Слушал инженера, а думал о Поддубном. Хороший помощник - образованный, смелый, настойчивый. За что ни возьмется - доведет до конца. И по мере того как полетные задания усложнялись, предпосылок к летным происшествиям становилось меньше. А все потому, что, во-первых, строго сохраняется методическая последовательность, во-вторых, хорошо проводится наземная подготовка, в-третьих, Поддубный отлично знает каждого летчика, все его положительные качества, недостатки. Телюков, тот самый Телюков, о котором майор Гришин говорил: "Горбатого могила исправит", - стал шелковым. Не нарадуешься на него, и в этом заслуга Поддубного. Сумел-таки обуздать неистовый характер старшего лейтенанта!
Нелегко авиационному командиру вести учебный процесс. Перегнешь где-нибудь палку, поставишь перед летчиком непосильное задание - угрожает авария. Чуть недогнешь, слабину дашь - тоже плохо, потому что остаются прорехи, а значит, опять-таки авария. Здесь надо гнуть, но не перегибать. Поддубному это отлично удается.
А взять, например, дисциплину, и в частности отдание чести. Сколько говорилось в полку, что отдание чести - священный долг воина. Невзирая на это, некоторые солдаты забывали об этом долге. Идет солдат, засмотрелся и на видит старшего по званию. Остановишь его, спросишь, почему честь не отдал? "Виноват, не заметил". Или: "У меня руки заняты". Объективные причины находились всегда.
- Довольно толочь воду в ступе, заниматься разговорами. Надо взыскивать с тех, кто сквозь пальцы смотрит на нарушение устава, - заметил Поддубный.
Полковник наложил строгое взыскание на офицера лишь за то, что тот равнодушно прошел мимо солдата, не отдавшего ему чести. Это сразу принесло свои результаты. Офицеры, а по их примеру и сержанты повысили требовательность. Не стало в полку таких, которые "не видят начальников", и руки у всех сразу освободились...
А вот еще факт.
Облака в пустыне - редкие гости. Бывает, что целый месяц не увидишь в небе тучки. Если же летчик долгое время не летает в облаках, то теряет навыки в полетах по приборам. Эти навыки в некоторой степени можно поддерживать полетами на учебно-боевом самолете, где имеются две кабины, из которых одна закрывается шторками. Но в полку мало было таких самолетов.
- Давайте проводить полеты в закрытых кабинах на боевых самолетах, - предложил Поддубный. - Инструктор будет подавать команды по радио, ограждая напарника от ошибок. Получится почти то же самое, что при полете на двухместном самолете.
- То, да не то, - возражал Семен Петрович. - Потеряет летчик пространственную ориентировку, тогда что? За хвост самолет не поймаешь!
- Разрешите мне попробовать с Дроздовым?
- Ну пробуйте.
Оказалось, что так летать можно. Начали летать на боевых самолетах в закрытых кабинах командиры эскадрилий, затем командиры звеньев и, наконец, летчики, имевшие соответствующую подготовку. Эта новость дошла до дивизии. Прибыл инспектор, чтобы удостовериться на месте. А спустя некоторое время полковник получил указание: "Начать полеты под колпаком на боевых самолетах".
Семен Петрович вышел из класса покурить. Как и вчера, и позавчера, нещадно палило солнце. До чего ни дотронешься - раскалено. Возле столовой двое солдат обливали друг друга холодной водой. Захотелось и полковнику освежиться.
- Ану, полейте-ка на меня, - обратился он к шоферу водовозки, снимая китель и подставляя под шланг широкую спину.
Вдруг над аэродромом показался одиночный самолет. Либо кто-то из летчиков заблудился, либо начальство прилетело.
Полковник поспешил в штаб и оттуда позвонил на аэродром.
- Кто там летает?
- Подполковник Удальцов запросил разрешение на посадку, - доложил диспетчер.
- А-а, ну так принимайте его.
Подполковник Удальцов командовал одним из полков дивизии. Между ним и полковником Сливой в течение нескольких лет продолжалось негласное соревнование. Прибудет Семен Петрович в штаб дивизии, обязательно поинтересуется, сколько часов налетал полк Удальцова, какие упражнения выполнил, какие не выполнил. То же самое делал и Удальцов. И если находил, что у него показатели лучше, говорил:
- Гаснет, Семен Петрович, трубка, гаснет!
Если же показатели были лучше у Семена Петровича, тот в свою очередь подтрунивал над соседом:
- В хвосте плетешься, Иннокентий Михайлович, не к лицу это Герою Советского Союза! Не с кого брать пример нам, простым смертным...
Соседи-командиры дружили между собой - хотя Удальцов был моложе Сливы лет на пятнадцать, - и частенько навещали друг друга. При этом не упускали случая указать на замеченные неполадки.
- У вас, Семен Петрович, авиационные специалисты вне строя, табуном ходят на стоянку самолетов. Непорядок!
- Разве?
- Сам видел.
Но полковник Слива не оставался в долгу:
- Пусть так, но и я кое-что подметил на твоем аэродроме, Иннокентий Михайлович! Автобус для летчиков обшарпан, совсем как в отстающем колхозе. Да и телефонная связь... одна порча нервов.
Расставались командиры и брались за дело. Семен Петрович читал мораль инженерам за то, что "распустили младших авиационных специалистов".
- Сраму из-за вас набрался.
А подполковник Удальцов звонил командиру обслуживающего подразделения:
- Соседи потешаются над автобусом, который ты подаешь для перевозки летчиков. Обрати-ка внимание! Может, найдется килограммчик краски, чтобы освежить, а? Подмажь, сделай милость! А телефоны у нас - одна порча нервов!..
Аварийность, возникшая в Кизыл-Калынском полку, прекратила эти взаимные посещения и соревнования. Обоим командирам стало как-то неловко вести прежние разговоры. Что уж за показатели, какое может быть соревнование при аварийности! Семен Петрович и Иннокентий Михайлович встречались теперь лишь на совещаниях у командира дивизии, что бывало не так уж часто.
И вот неожиданно Удальцов прилетел.
- С чего бы это? - недоумевал Слива.
Отправив на аэродром "Победу", Семен Петрович похаживал по штабу, придираясь к каждой мелочи и без конца делая замечания подчиненным. Прежде всего он напал на дежурного по штабу.
- Это что? - указал он на окурок в углу. - Прибрать, подмести! Быстрее!
- Есть! - вытянулся дежурный.
- А у вас чего кобура обвисла, как свиное ухо? Силушки не хватает потуже пояс затянуть? - набросился он на дежурного по полку.
- Жарко, товарищ полковник!
- Подтянуться!
- Есть!
В коридор выбежал писарь в расстегнутой гимнастерке.
- А ну, ко мне, - поманил его полковник. - Ты что ж это, голубчик, разбойником носишься по штабу?
- Начштаба подполковник Асинов разрешил, больно душно, - ответил писарь, солдатик первого года службы.
- Разрешил? Коль разрешил - дело иное. Но ты все-таки застегнись, голубь! - и полковник провел рукой по колючей, стриженой голове солдата.
- Есть, товарищ полковник! - проговорил польщенный отцовским вниманием солдат.
Не найдя, к чему бы еще придраться, Семен Петрович зашел в кабинет и тоже начал готовиться к встрече. Убрал со стола лишние бумаги, набил табаком трубку и послал посыльного за бутылкой минеральной воды.
За окном просигналила "Победа" - это Челматкин предупреждал командира о приезде гостя. Семен Петрович подошел к окну. Блеснув на солнце Золотой Звездой Героя, Удальцов бравым шагом вошел в штаб.
- Здравия желаю, Семен Петрович! - приветствовал он Сливу еще из коридора.
- Здравствуйте, Иннокентий Михайлович! - воскликнул Слива и бросился навстречу гостю с распростертыми объятиями.
- Как живем-можем в царстве песков?
- Так и живем. А ты чего тут летаешь, гудишь, варанов и тушканчиков пугаешь?
- Дело есть, сами же затеяли, Семен Петрович!
- Какое дело?
- Забыли?
- Нет, в самом деле?
Удальцов хитро прищурил глаз.
- Не прикидывайтесь, Семен Петрович, казанской сиротой.
- Ну садись, садись, а то еще обидишься! - примирительно сказал Семен Петрович. - Я вот холодной водицы для тебя припас. Не то что некоторые мои друзья...
Удальцов погрозил пальцем:
- Грешите, Семен Петрович! Когда ж это я негостеприимно принимал вас?
- На-ка, выпей с полета холоднячка!
Удальцов наполнил стакан.
- Так, так, Семен Петрович, высоту, значит, набираете?
- Да где уж нам! - отнекивался полковник, начиная догадываться, на что намекает собеседник.
- Так, так... По стрельбам обогнали? Обошли? По ночной подготовке вплотную приблизились к моему полку! А полеты под колпаком на боевых самолетах! А полет на предельную дальность. Вон какую шумиху поднял тот полет! Сам генерал Щукин обратил внимание: "Так нужно летать, как Слива" - сказал.
- Правда? - обрадовался Семен Петрович.
- Сам слышал. Прилетал ко мне генерал Щукин, рассказывал. И я очень за вас рад, Семен Петрович. Очень рад. Теперь мы с вами еще потягаемся. Я вижу: есть порох в пороховницах! А ваше предложение относительно воздушного боя между двумя полками - это идея! Этой идеей вы просто утерли нам нос. У меня, правда, не раз возникала такая мысль, но, к сожалению, как говорится, - руки не дошли. Текущие дела задушили, вот и опередили вы нас.
"Какой бой?" - чуть не вырвалось у Семена Петровича. И тут же сообразил: "Да ведь это очередное предложение помощника по огневой и тактической подготовке!"
- Весьма ценное предложение, Семен Петрович, - продолжал Удальцов. - Вот я и прибыл сюда с тем, чтобы договориться, когда, где, какой группой и как будем драться. А драться надо между собой так, чтобы чужие и духу боялись. Не будем драться меж собой - нас побьют.
- Черта с два! - возразил полковник. - Мы уже не те, что были!
- Правда ваша, Семен Петрович, но надо смотреть в оба. Это не помешает.
- В той войне нас не побили, а ныне тем более! - не уступал Семен Петрович.
- Я тоже уверен, что нынче тем паче не побьют. Но в сорок первом нам намяли бока - и здорово намяли! Вот и надо заботиться, чтобы старое не повторилось. Поэтому и нужно быть начеку. Давайте уславливаться.
Тут выяснилось, что Удальцов привез и наметки организации воздушного боя. Рассматривая их, полковник Слива размышлял вслух:
- Так, так... Значит, локаторы будут наводить.
- А как же? По всем правилам бой...
- Согласен, вполне согласен.
- По рукам, значит? - вскочил Удальцов.
- По рукам.
Согласовали дату и на том поставили точку.
Подполковник Удальцов принял решение возвратиться и собрался в обратный путь.
- Так скоро?
- Не располагаю временем. Надо готовить людей к ночным полетам. Разрешите откланяться, Семен Петрович, и надеяться, что победа будет за моими летчиками.
- А это еще увидим, - возразил Семен Петрович. - У меня, брат, помощник по тактике и воздушному бою - лучшего не сыщешь. Обведет. Ей-богу, обведет!
- Вы о Поддубном?
- А ты разве его знаешь?
- Слыхал. Командир дивизии превозносит его до небес, да и старшие начальники не раз упоминали его фамилию.
- Это правильно: помощник у меня, Иннокентий Михайлович, золото!
- Ну, ну, не думаете ли вы, что у меня люди лыком шиты?
- Не думаю, а знаю, что летчики у тебя - сила! Но Поддубный все равно обведет. В этом я не сомневаюсь.
- Это еще бабушка надвое сказала. Там будет видно!
Удальцов направился к двери, но полковник остановил его:
- Так скоро? Хоть бы пообедал со мной. Ведь не близко лететь-то!
Удальцов поглядел на часы:
- В Москву поспею к обеду. А за приглашение весьма благодарствую. Только не могу - тороплюсь.
Семен Петрович проводил гостя на аэродром, сам выпустил его в воздух. Возвратившись, он застал в своем кабинете штурмана Гришина: тот сидел, углубившись в плановую таблицу, и делал в ней какие-то пометки карандашом. Соображая и обдумывая что-то, он по привычке ерошил шевелюру.
- Беда, товарищ полковник, - сказал он. - Вы только поглядите, что тут планирует ваш помощник.
- А что?
- Воздушный бой чуть ли не на боевом потолке самолетов. Допустим, летчики поднимутся на такую высоту. Допустим. Но где гарантия, что кто-нибудь не сорвется?
- Вот гарантия, Алексей Александрович, - полковник размашисто подписал плановую таблицу.
- Вы смертный приговор подписали летчикам, а не плановую таблицу полетов, - пробормотал штурман, покидая кабинет.
Полковник вернул его назад.
- Как? Как вы сказали?
Гришина всего передернуло, и он стал похож на драчливого петуха.
- Я сказал грубо, но правду.
- Так... Значит, смертный приговор, говорите? А вам известно, на какую высоту поднимаются современные реактивные бомбардировщики? Известно? Какого же черта вы ратуете за то, чтобы наши истребители вели бои на средних высотах? Кого они будут там уничтожать - воробьев?
- Подобный вопрос я уже слышал от Поддубного.
- Так извольте выслушать и от меня! - запальчиво крикнул полковник и так стукнул кулаком по столу, что чернильница подскочила.
Обомлев, Гришин вытянулся в струнку.

Лиля не знала о случае с Телюковым и поэтому никак е могла разобраться в непонятном поведении Поддубного за последнее время. Он на приходил.
"Разлюбил? Остерегается матери?" - терзалась она в догадках.
Ей хотелось самой пойти к нему, да как-то неудобно... Рядом, в одном коттедже, молодые летчики живут. Еще пойдет молва, до матери докатится.
Сегодня - воскресенье. Лиля выпросила у отца машину, чтобы съездить в аул к своей школьной подруге Зейнаб. Таила надежду, что и Поддубный поедет с ней - это была бы чудесная прогулка! Теперь, оказывается, придется ехать одной...
К двенадцати часам Челматкин подал к коттеджу "Победу". А Лиля и не думала собираться. "Пожалуй, лучше сказаться больной, не поехать", - думала она. Но ведь ее ждет Зейнаб - лучшая и самая близкая ее подруга. И, поразмыслив, решила ехать. Оделась, вышла на крыльцо и остолбенела. Поддубный в белом, отлично выутюженном кителе, со свертками в руках стоял перед ней. Она давно не видела его таким веселым и жизнерадостным. Поздоровался ласково с Лилей и повернулся к родителям:
- Здравствуйте, Харитина Львовна! Здравствуйте, Семен Петрович! Разрешите мне поехать с вашей дочерью в аул? Я поведу машину, а Челматкин пусть отдыхает. Ведь сегодня выходной.
Харитина Львовна промолчала, а Семен Петрович поддержал Поддубного:
- И то правда, идите, Челматкин, отдыхайте. А вы, Иван Васильевич, все же не забывайте, что "Победа" не МиГ, не больно нажимайте на скорость.
- Не беспокойтесь, Семен Петрович! - ответил Поддубный, садясь за руль. А Лилю спросил взглядом: "Не ждали?"
- Ради Бога, осторожнее, - только и успела сказать Харитина Львовна.
Машина выкатила на дорогу. Поддубный притормозил, открыл дверцу.
- Переходи, Лилечка, ко мне.
Девушка молча пересела.
- Я не понимаю вас, Иван Васильевич. То скрывались от меня, а то не постеснялись отца... А если бы он не согласился? А если бы мать запротестовала?
- О, ты уже сразу на "вы"!
- Ну да, отец и мать могли бы не позволить тебе...
- Ну, об этом я даже не подумал.
- Ты слишком самонадеян.
- Какой уж есть, Лиля. На лучшего не рассчитывай. Товар, так сказать, показываю лицом.
- А как ты узнал, что я собираюсь в аул?
- Интересовался...
- А где пропадал?
- Как где? На аэродроме. Дома.
- Я сержусь на тебя.
- А я люблю сердитых.
Поддубный снял фуражку, и Лиле захотелось отодрать его за чуб, отплатить за все. Она и сделала бы это, если б он не сидел за рулем.
За станцией машина свернула на шоссе. Поддубный повернул зеркальце так, чтобы видно было Лилино лицо. Лиля прикрыла зеркальце рукой.
- Не смей смотреть!
- Если я буду все время поворачиваться к тебе, мы, пожалуй, скатимся в кювет.
- Ты не поворачивайся. Помни, что ты для меня водитель, и только.
- Вот это уже неправда, - рассмеялся Поддубный, потом вдруг притих и долго молчал. - А помнишь, Лиля, как в день нашего приезда Максим Гречка принял тебя за мою жену?
- Ну и что?
- Гречка не так уж ошибся.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я хочу сказать, Лиля, - уже совсем иным, без тени веселости голосом, промолвил Поддубный, - я хочу сказать... - он запнулся и остановил машину. - Я серьезно...
У Лили замерло сердце: "Говори, милый, любимый, говори!"
Но он покраснел, как мальчишка, и так и не сказал ничего...
"Глупый, - подумала Лиля, - неужели это так трудно сказать?.."
Шестьдесят километров, из которых лишь одна треть приходилась на шоссе, промелькнули незаметно.
Давно ли выехали из Кизыл-Калы, а уже показался вдали аул Талхан-Али. Он лежал среди зеленых полей хлопчатника у подножия Копет-Дага, окутанного дрожащей дымкой марева. Стройные тополя и развесистые карагачи скрывали строения.
Дорогу пересекали арыки, по которым стекала с гор мутная вода.
До этого майор Поддубный видел туркменские аулы лишь с воздуха. Они мелькали под самолетом зелеными заплатками, рябили небольшими, беспорядочно разбросанными строениями. Аул Талхан-Али представлял собою довольно большое селение с улицами и домами европейского типа. Это был новый, колхозный, социалистический аул. То там, то здесь, у домиков дехкан, под карагачами и шелковицами, стояли "Победы", "Москвичи", мотоциклы. Аул был зажиточный - это сразу бросалось в глаза.
- Вон там живет Зейнаб, - Лиля показала на хорошенький домик с этернитовой крышей и навесом на весь фасад. - Да вот и она сама!
Из-за ограды на улицу вышла девушка в длинном, до пят, койнете, волосы ее были заплетены в четыре тугие косы, какие носят незамужние туркменки. В ней Поддубный сразу узнал ту скуластую смуглянку, которую впервые видел на веранде коттеджа. Заметив за рулем автомобиля офицера-летчика, девушка смутилась.
- Зейнаб! - окликнула ее Лиля.
Зейнаб бросилась к машине.
Девушки обнялись. Лиля познакомила подругу с Поддубным.
- Я тебя ждала, ждала, да и ждать перестала, - сказала Зейнаб на отличном русском языке. Год назад она окончила университет и теперь преподавала в школе-десятилетке русский язык и литературу.
Все трое вошли в дом.
Зейнаб приоткрыла дверь в соседнюю комнату.
- Эдже! - позвала она.
На зовы вышла пожилая женщина, закутанная в белый платок. Поздоровавшись с Лилей, как со старой знакомой, она с приседанием, по-восточному, поклонилась летчику.
Поддубный огляделся. Пол в сенях заслан войлоком-кече, а в комнате - коврами. Круглый стол, стулья, шкаф с книгами и кровать завершали убранство этой опрятной и уютной комнаты.
На стенах - фотографии, картины в рамах.
Кроме этой комнаты в доме было еще три. Очевидно, мужские и женские спальни.
Вскоре пришел хозяин дома - пожилой плечистый человек в халате и шапке - и его сын Байрам - подвижный паренек лет шестнадцати-семнадцати. Сын был одет так же, как и отец, но вместо простого халата носил шелковый, и шапка у него была не черная, а серая, из каракульчи, с раструбом вверху.
Отец и сын также разговаривали по-русски. Байрам, узнав, что майор недавно служит здесь, вызвался показать ему аул. Прежде всего он повел гостя в чайхану, верне, в чайчи. Там несколько дехкан, разместившись на ковре и обливаясь потом, пили гокчай. Отдельно в углу перед недопитой пиалой сидел старый туркмен, напевая какую-то песню под аккомпанемент дутара.
Поддубному показалось, что он где-то встречался с этим стариком. Ба! На его шапке летная кокарда! Да ведь это тот самый Бояр, который привез на аэродром трос, перебитый Телюковым! Старик тоже узнал летчика и вежливо, широким гостеприимным жестом указал на место рядом с собой.
- Садитесь, а то старый Бояр обидится, - подсказал Байрам.
Пришлось Поддубному отведать гокчаю.
Чтобы угодить дорогому гостю, Бояр снова ударил по струнам дутара и хриплым голосом затянул песню.
- О чем он поет? - обратился Поддубный к Байраму, потягивающему из пиалы горячий зеленый напиток.
Тот, вслушиваясь в слова, передавал содержание песни.
- Про летчиков, которые летают над горами, как соколы... Тем летчикам не страшны ни грозные бури, ни густые облака. Сильнее и смелее орлов те летчики. Орел в облаках не полетит - упадет на землю и разобьется. А Летчики летают в облаках, летают по ночам и не разбиваются. Их, этих летчиков, обучает усаты полковник...
Это была песня-импровизация. Старый Бояр выступал сразу в трех ролях - музыканта, поэта и композитора.
- Вы пригласите его к себе, - сказал Поддубный Байраму. - У меня есть отличное вино, угостим доброго старика.
- О, старые люди вина не пьют. Мухаммед запретил. Молодежь вино пьет, а старики - не пьют.
- А все-таки пригласите.
Байрам обратился к старому Бояру, и тот в знак согласия закивал головой.
Байрам показал майору школу, где учит детей дехкан его сестра Зейнаб, библиотеку, клуб, правление колхоза, пруд.
Когда они вернулись домой, стол был уже накрыт.
Лиля принесла из машины три бутылки портвейна, привезенные Поддубным. Подали плов, конечно, в пиалах, но в каждой пиале была либо вилка, либо маленькая чайная ложка. Старый Бояр за стол не сел, устроился на ковре, скрестив под собой ноги; от вина и впрямь отказался.
Не села за стол рядом с мужчинами и мать Зейнаб - не дозволено обычаем...
- Глубоко засел в душе стариков бог, - стыдливо пояснила Зейнаб.
Ели плов и запивали портвейном. Потом Байрам принес дыню, которая своим размером могла бы поспорить с самой крупной тыквой. А до чего вкусна и ароматна! И хоть хозяин видел, что гости и так в восторге от дыни, он расхваливал ее, как только мог. А разрумянившийся от вина Байрам клялся, что эта дыня едва ли не самая маленькая из тех, что лежат у них в погребе...
Поддубный не знал здешних обычаев и, боясь обидеть гостеприимных хозяев, не поднимался первым из-за стола. А хозяин, очевидно, ждал, пока поднимется гость. Обед, таким образом, затянулся надолго и, когда наконец закончили его, солнце уже клонилось к закату.
- Я с большим удовольствием искупался бы, - вытирая влажное лицо, сказал Поддубный. - А ты, Лиля?
- Иди купайся, а я побуду с Зейнаб.
- Идем вместе.
Поддубный соскочил с балкона и протянул Лиле руку.
- Здесь не принято, чтобы мужчины купались вместе с женщинами, - сказала Лиля.
- Тогда прогуляемся.
Они взялись за руки. Пыль и песок набивались в босоножки. Лиля сняла их, оставила возле машины. Босая, в легком белом, с коротенькими рукавами платье, туго обтягивающем ее спортивную фигуру, она выглядела совсем девочкой.
- Тебе так идет, Лиля, простое платье, - заметил Поддубный.
Она не без кокетства прищурила на него глаза. Тряхнула головой, поправляя волосы, спросила:
- Комплимент?
- Yes, darling! - шутливо ответил он.
Улица вывела их на тополевую аллею, которая шла к плотине. Поблескивала вода в пруду, обрамленном камышами.
В воде барахтались детишки. В предвечернем воздухе звонко раздавались их голоса. Поддубный огляделся кругом и сказал мечтательно:
- И язык для нас непонятный, и обычаи не такие, как у нас, а люди свои, добрые, советские.
- Очень хорошие люди, - ответила Лиля. - А как далеко вперед шагнула культура села! Взять хотя бы Зейнаб. Дочь простого дехканина, она закончила университет. Прежде здесь все поголовно были неграмотными, а теперь в десятилетке обучаются, на машинах да на мотоциклах разъезжают.
- А по ту сторону совсем не то. - Поддубный указал рукою на Копет-Даг, окутанный синей дымкой. - В погожий день видно, как иранские крестьяне пашут буйволами свои нивы. Здесь тракторы, а там - буйволы. Здесь дома европейского типа, а там - хижины.
Миновав плотину, они подошли к карагачу, одиноко стоявшему в поле и бросавшему на землю лохматую тень. Вдали зеленели хлопковые нивы, разрезанные арыками. Под карагачем Поддубный остановился.
- Мало времени осталось для нас, Лиля, - с грустной улыбкой сказал он. - Тебе скоро в институт...
Лиля сорвала листок и прикусила его белоснежными зубами.
- Смотри, Ваня, какие узоры... - После паузы спросила: - А почему ты скрывался от меня в эти дни?
- С Телюковым была неприятность.
- Какая?
- Ошибку в полете допустил... Но все обошлось благополучно.
Раскаленным шаром солнце медленно скатывалось за горизонт. Приближались сумерки. Над тополевой аллеей повисла луна.
- Не думал я, Лиля, что здесь, в песках Каракумов, найду свое счастье.
- А ты уверен, что нашел?
- Уверен, Лиля. Ты - моя! Моя навсегда, на всю жизнь! - Он поднял ее на руки. - Буду просить Семена Петровича и Харитину Львовну. Ведь ты согласна, Лиля?
Она обхватила его шею руками, тихо прошептала:
- Только не сегодня...
Закатилось солнце, и сразу на землю упала ночь. Стало очень тихо. Не шелохнется камыш, не плеснет вода... Как нарисованные, замерли на синем фоне неба стройные тополя. В ауле зажигали огни.
- Давай искупаемся, кажется, детишки ушли.
- Давай.
Вышли на берег озера. Поддубный разделся и нырнул в теплую воду. Вокруг него заколыхались в потревоженной глади озера мириады звезд.
- Тепло? - спросила Лиля, когда Поддубный вынырнул.
- Хорошо! Иди ко мне!
Лиля стояла на берегу. В лунном свете она напоминала статую спортсменки, которую можно встретить в городских парках. Поддубный залюбовался ею. А она, чувствуя на себе его взгляд, не двигалась с места.
- До чего ты хороша, Лиля...
Она бросилась в воду.
Пруд был неглубокий - вода едва доходила до плеч. А дно чистое и твердое, но скользкое. Не такое, как в Каспийском море. Неожиданно Лиля попала в обрыв или в канаву. Погружаясь в воду с головой, она вскрикнула и тотчас же очутилась в руках Поддубного.
- Не умеешь плавать? - он встревоженною наклонился к ней.
- Умею. Просто испугалась. Тут какая-то яма. Если хочешь, давай наперегонки. Согласен?
- Согласен. Только тяжело тебе будет соревноваться.
- Это еще как сказать... - ответила Лиля. - Поплыли? По команде: раз, два, три... Догонишь - поцелуешь.
С этими словами она оттолкнулась от него и поплыла. Поддубный ринулся вслед вольным стилем, намереваясь догнать Лилю. Но Лиля действительно плавала очень хорошо. Он настиг ее только на противоположном берегу.
- Ну что? - повернулась она к нему.
- Сдаюсь.
- Повтори еще раз!
- Сдаюсь.
- То-то... "Не умеешь плавать", - передразнила она его. - Однако я устала. - Лиля прильнула к нему.
- А ты будешь ожидать, пока я кончу институт?
- Нет, ты уедешь в институт моей женой. Пусть и диплом выписывают на мою фамилию. Поддубная Лиля - красиво звучит?
Тем временем Байрам и Зейнаб нагружали "Победу" арбузами и дынями. Брат и сестра выбирали самые крупные.
На обратом пути майор Поддубный гнал машину на повышенной скорости - хотелось обоим приехать прежде, чем в коттедже лягут спать. И, конечно, думал о будущем. Лилю он подождет, пока она окончит институт. Да и ждать не так уж долго - от каникул до каникул. А получит диплом, останется работать здесь, в Кизыл-Кале, в школе.
В коттедже командира полка еще не спали. На веранде сидели гости - майор Дроздов с женой, Супруги Горбуновы, инженер Жбанов. С того момента, как в гарнизоне появился Поддубный, жена инженера - Капитолина Никифоровна - дулась на Харитину Львовну и у нее уже не бывала.
- О, да здесь все полковое начальство! - сказал Поддубный, поднимаясь по ступенькам на веранду. Поздоровавшись с гостями, он спросил: - Кто из вас любитель арбузов и дынь? Пожалуйте на разгрузку машины!
- Привезли? - воскликнула Вера Иосифовна.
- Полную машину!
Все начали переносить в коттедж арбузы и дыни. Вера Иосифовна подмигнула Поддубному, дескать, молодец! Она была убеждена в том, что Иван Васильевич послушался ее совета в отношении Лили.
- Вот растут же в этих песках, а? - восхищался Семен Петрович, принимая и укладывая арбузы в одну сторону, а дыни - в другую. - Иди-ка, погляди, стара!
Харитина Львовна в это время выполняла свои материнские обязанности: потихоньку бранила дочь за то, что та замешкалась.
Семен Петрович принес из кухни нож.
- С чего начнем? С арбуза или с дыни?
Но тут зазвонил телефон.
- Кто это так поздно? Подойди, Лиля.
- Тебя, отец, скорее. - сказала дочь.
Семен Петрович побежал в кабинет и сразу же вернулся, на ходу натягивая комбинезон.
- Тревога!
- Тревога! - неслось по проводам.
- Тревога! - сообщали звуковые сигналы у штаба, у казармы, у гаража.
Весь гарнизон поднялся как один человек. Гремели моторы автомашин, сновали люди, мигали карманные фонари.
- На аэродром!
- На аэродром!
Тревога вихрем прокатилась по гарнизону, и сразу все стихло. В коттеджах остались одни женщины и дети.
- Боевая или учебная? - допытывалась Лиля, думая о Поддубном, который уже мчался на "Победе" к аэродрому.
- Не тревожься, Лилечка, - сказала Вера Иосифовна. - Ничего плохого с твоим Иваном не случится. Идем лучше арбузы и дыни есть. Наша женская доля такая...
- Ох, Вера Иосифовна, милая...
Это была учебная тревога.

Глава десятая
Полковник Слива получил отпуск, который давно просил у начальства, и собирался на берег Каспийского моря, отдохнуть и порыбачить. Там, неподалеку от санатория авиаторов, жил его старый приятель - полковник в отставке; у него была своя дача, моторная лодка. Слава завзятого рыболова сопутствовала ему.
Харитина Львовна неохотно провожала мужа.
- Лучше бы на Полтавщину съездили, - ворчала она. - А то, не приведи господи, еще утонешь в море!
- А это что? - потрясал Семен Петрович спасательным жилетом и резиновой лодкой, которые брал с собой. - На Полтащину еще успеем. Никуда она, твоя Полтавщина, не денется. Да и рыбалка там не такая. Что в реке? Окуньки да щучки - мелюзга всякая. А в море - берш, сазан, кутум - во рыбища! - И он широко разводил руками.
Поскольку майор Гришин был хоть и временным, но все же заместителем командира полка, то должен был остаться за него. Но начальство приняло иное решение: полк поручили не заместителю, а помощнику командира - Ивану Васильевичу Поддубному.
С одной стороны, для Гришина это было даже лучше - меньше ответственности. С другой - явно пахло недоверием. Получилось, что начальство ставит Поддубного выше Гришина... Значит, из начальника он, Гришин, становится подчиненным.
"Выскочка! Карьерист! Подхалим!" - выходил он из себя.
Но приказ есть приказ. Ничего не поделаешь. Пусть только не воображает Поддубный, что Гришин хоть чем-нибудь поможет ему!
Семен Петрович знал, что Поддубному придется туго, и, находясь в отпуске, частенько звонил в полк по телефону.
- Ты, Иван Васильевич?
- Я, Семен Петрович.
- Не засыпало тебя песками? А деревья? Не посохли еще деревья?
- Зеленеют, Семен Петрович.
- Гляди, чтоб зеленели! Приеду и, ежели увижу, что деревья высохли, выломаю дубок и дубком тебя, дубком, невзирая на то, что полком командуешь.
- У дубинки две половинки, - отшучивался Поддубный.
Семен Петрович возмущался:
- Ты смеешь угрожать мне? Ты, может, меня уже и командиром не признаешь?
- Признаю, Семен Петрович.
- А вообще-то, как у тебя там дела? Чепе нет? Гришин не бунтует?
- Все в порядке, отдыхайте спокойно.
Так они поговорят и пожелают друг другу всего наилучшего.
Как-то полковник позвонил ночью, и Иван Васильевич сразу догадался, о чем пойдет речь. Состоялся межполковой воздушный бой, по поводу которого в Кизыл-Калу прилетал Герой Советского Союза подполковник Удальцов.
Бой выиграли удальцовцы. Такой приговор вынесли посредники - офицеры штаба дивизии. Семен Петрович, узнав об этом, рассердился не на шутку.
- Не спишь, битый?! - закричал он в трубку, даже не поздоровавшись.
- За одного битого двух небитых дают.
- Бабушке своей расскажи!
- Не слишком ли строго, Семен Петрович?
В трубке послышалось чмоканье - полковник зло тянул свою потухшую трубку.
- Возьмите спички, Семен Петрович. Они у вас в левом кармане.
- Ты меня не учи, битый! Сам знаю, где у меня что лежит. Разбили тебя как шведа под Полтавой, а ты еще нос дерешь, шутить изволишь. А я, старый чудак, восхвалял тебя! Полк тебе передал. А оказывается, Удальцов обвел тебя вокруг пальца, перехитрил!
Подполковник действительно перехитрил. Рано утром он организовал радиоразведку, и как только радисты донесли, что на аэродроме Кизыл-Кала подозрительная возня, туда немедленно устремилась пара истребителей-охотников. Кизыл-калынские локаторщики, как говорится, прошляпили истребителей, и те как гром среди ясного неба ударили по аэродрому. Майор Дроздов и старший лейтенант Телюков не успели взлететь, как посредник передал, что оба истребителя "уничтожены" на старте, то есть на земле.
Телюков, услышав это, сорвал с себя шлемофон, выскочил из кабины как ошпаренный.
- Как уничтожены?! - закричал он. - Неправильно! У нас и условия не было, чтобы блокировать аэродром. Пусть попробуют уничтожить в воздухе! Не родился еще на свет тот летчик, который уничтожил бы меня! Воевать - так воевать честно, а не так, как удальцовцы, - из-за угла, исподтишка...
- Чего вы разбушевались? - пытался унять напарника майор Дроздов. - Кто виноват, что мы не научились строго придерживаться радиодисциплины? Подняли в эфире какофонию, вот "противник" и проучил нас. Времена рыцарства миновали. Сегодняшний противник на выйдет и не скажет: "А ну, такой-сякой, мистер-твистер, вынимай рапиру и защищайся". Он нападает внезапно, именно так, как напал Удальцоав.
Майор Дроздов должен был возглавить группу, но, поскольку его "уничтожили" еще на земле, кизыл-калынцы на некоторое время остались без руководителя. Вместе с этим они "потеряли" двух наилучших бойцов. А удальцовцы, захватив инициативу в свои руки, так и не выпустили ее до конца. Все это вместе взятое и решило судьбу "боя".
- Эх ты, голова! - сокрушался обиженный Семен Петрович.
Поддубный не сердился. Поражение в воздушном "бою" не только не огорчило его, а, наоборот, окрылило. Иметь такого соседа, как Удальцов, - очень хорошо! Будет с кем соревноваться и будет чему поучиться. Сегодня Удальцов победил, а завтра торжествовать победу будут кизыл-калынцы.
Поддубный слушал Семена Петровича, а думал о своем...
...На окраине аэродрома Кизыл-Кала стояли в разодранных бурею чехлах девять Ту-2. Не случайно попали эти устаревшие винтомоторные бомбардировщики в пустыню. Предполагалось в последний раз использовать их в качестве воздушных мишеней.
Игра стоила свеч. Расстреливая в воздухе настоящие бомбардировщики, летчики-истребители могли научиться стрелять по реальным целям и воочию убедиться в величайшей разрушительной силе самолетных пушек, что содействовало бы воспитанию воздушных воинов в духе наступательного порыва. Опасности же никакой. Стреляй в пустыне на все четыре стороны - никого не заденешь.
Упадет сбитый бомбардировщик, взорвется - и разве что табун антилоп или шакалов напугает...
Но то ли летчика не находилось, который бы согласился "вывозить" бомбардировщики, пускать их на автопилотах, а потом прыгать с парашютом, то ли была какая-то иная причина, только Ту-2 долгое время стояли без пользы, доживая свой век в пустыне.
Майор Поддубный, посоветовавшись с руководящими офицерами полка, которые горячо поддержали его, решил претворить в жизнь задуманное. Именно об этом он и намекал старшему лейтенанту Телюкову еще тогда, когда тот вернулся с гауптвахты. Но в то время Поддубный не знал, что Телюков в прошлом закончил училище летчиков-бомбардировщиков и при желании мог бы летать на Ту-2, да и Семен Петрович мог бы сказать: "Ну их к лешему, эти Ту-2". Теперь полковник далеко... Спрашивать же Телюкова о согласии - излишне. Это такой человек, что, если его подвести к межпланетной ракете и сказать: "Не рискнете ли, товарищ Телюков, полететь на Марс?", он бы, не задумываясь, ответил: "А почему бы и нет? Лишь бы разрешили..."
Но предстояло еще много дел. Телюкову следовало тренироваться и в полетах на бомбардировщиках, и в прыжках с парашютом. Затем соответствующим образом подготовить бомбардировщики. А главное - получить разрешение. И, наконец, нужно иметь вертолет, который подбирал бы Телюкова после катапультирования.
Многое нужно было еще сделать. Серьезное дело задумано, но Поддубный твердо решил довести его до конца. Его в этом активно поддерживал замполит Горбунов. Он собственноручно писал докладную записку, доказывая, что использование Ту-2 в качестве мишеней - дело большой важности и вполне осуществимо. Замполит стал для Поддубного так же близок, как Дроздов. Поддубный уважал Горбунова за прямоту характера, скромность и прекрасное понимание современных задач по обучению и воспитанию воинов-авиаторов. После отъезда Семена Петровича в отпуск они еще больше сблизились, работали, как говорится, душа в душу. Даже столы поставили в одном кабинете, потому что никогда не мешали друг другу.
- Это идея, Иван Васильевич, аллах ее побери! - говорил замполит, имея в виду Ту-2. - Какая, собственно, разница - целые самолеты мы сдадим промышленности на переплавку или обломки? Зато польза-то какая! А?
- Вот именно!
Захватив с собой инженера, они ездили осматривать Ту-2, сами опробовали на некоторых машинах двигатели, управление, приборы.
Вот об этом, о Ту-2, и думал Поддубный, разговаривая с полковником ночью по телефону.
Подождав, пока Семен Петрович успокоится, отведет душу, он вкратце изложил ему план.
- Ого, что тебе взбрело в голову! - загудел голос Семена Петровича в трубке. - Не лез бы ты, хлопче, допрежь батьки в пекло. Прыток больно!
- Ничего не прыток! У американцев это практикуется.
- Сомневаюсь. Они свои устаревшие самолеты и вообще всякий военный хлам продают стеллитам. На тебе, Данило, что нам не мило, а ты доллары взамен...
- И продают, конечно, и используют как мишени.
- Нет у нас необходимости подражать американцам, - упирался полковник.
- Подражать нечего, но ценное надо перенимать.
- Нет, нет, выкинь ты это дело из головы!
- Не выкину, Семен Петрович! Горбунов - за. Попробуем ходатайствовать перед высшим начальством.
- Ну, валяйте, валяйте, коль нечего вам делать. Только заранее предупреждаю: ничего не выйдет.
- Посмотрим.

Спустя примерно неделю с того дня, как замполит опечатал пакет с докладной запиской в адрес Военного совета, на аэродроме Кизыл-Кала приземлился транспортный Ли-2, из которого высадилась группа офицеров во главе с главным инженером соединения. Увидя своего прямого начальника, инженер-подполковник Жбанов поспешил ему навстречу, чтобы отдать рапорт.
На стоянке самолетов засуетились:
- Комиссия!
Особенно волновались те, кто чувствовал за собой какую-нибудь провинность. Несколько техников побежали в помещение, где хранились формуляры, и начали наскоро заполнять соответствующие графы, которые должны были заполнить раньше. Механики, оружейники, прибористы рвали ветошь и начинали драить самолетам фюзеляжи, крылья, хвосты. Утром, снимая со своего самолета чехол, техник-лейтенант Гречка оторвал шнурок. Не ахти какой дефект, но и к нему тоже может придраться комиссия... Гречка замаскировался под самолетом и, вынув из панамы иглу, принялся поспешно пришивать злополучный шнурок.
Волнения, однако, оказались напрасными. Вопреки ожиданию, главный инженер в сопровождении офицеров направился в противоположную сторону аэродрома, туда, где стояли старые, никому не нужные бомбардировщики Ту-2. Авиаспециалисты, поддавшиеся переполоху, дабы сгладить свою поспешность, а главное, напрасную рачительность и растерянность, разглагольствовали.
Гречка рассуждал как бы сам с собою:
- Ну что такое шнурок? Так себе, чепуха. А увидели бы члены комиссии, что его нет на чехле, - сразу в блокнот. А потом: "Такой-сякой техник Гречка плохо ухаживает за своим самолетом". И пошла бы писать губерния... Как-то - это было еще в школе, - продолжал Гречка, обращаясь к товарищам, - налетела комиссия, тоже из штаба. Дернуло одного инженера заглянуть в кабину моего самолета. А там, как на грех, грязь прилипла к педалям. Вот за эти-то педали и гакнуло мне... Так протирали с песочком, что в пот кинуло... А ведь, по правде говоря, отличником считался. К медали был представлен. Не довелось увидеть мне ту медаль. Даже фотографию мою выскребли с доски отличников... Так сразу слава моя и померкла... Посему с комиссиями шутки плохи...
Авиационные специалисты любили слушать Гречку, который говорил по-русски с мягким украинским акцентом. Получалось у него очень своеобразно. Говорил он всегда серьезно, без тени улыбки, с наивной простотой. А интонации были теплые, с юмором.
Прилетевшие офицеры снимали с бомбардировщиков чехлы.
Все недоумевали: что они надумали?
Туда же, к бомбардировщикам, по рулежной дорожке промчалась командирская "Победа". Рядом с майором Поддубным сидел замполит Горбунов. Вскоре к Ту-2 подкатила бензоцистерна. А приблизительно через час загудели запущенные двигатели.
Пробуют. Неужели кто-нибудь собирается летать на этих старых корытах? И какая в этом необходимость? Ведь боевая авиация - истребительная и бомбардировочная - давно уже перешли на реактивные моторы.
- Не иначе как в музей древностей собираются отправить.
- В тех самолетах давно уже фаланги и скорпионы водятся.
- Водятся или не водятся, а крысы благоденствуют, - сказал Гречка. - Они, проклятые, обмотками проводов лакомятся. На одном аэродроме, как рассказывают, пришлось стоянку самолетов облить мазутом. Видимо-невидимо поналипало тех крыс. Залезет в мазут - и ни сюды и ни туды. Подрыгает ногами, хвостом посмыкает - и готова.
- А не случалось, чтобы крыса поднялась на самолете в воздух? - спросил кто-то из младших авиационных специалистов.
- Э, нет. Крысу туда и калачом не заманишь. Чует подвох, заранее сбегает...

Условно старший лейтенант Телюков был уже вторично уничтожен в учебных боях. Первый раз это случилось во время воспроизведения взрыва атомной бомбы. Вздумалось ему посмотреть на дымный гриб. Высунул из укрытия голову, а посредник с белой повязкой на рукаве тут как тут:
- Забрать!
Санитары подхватили летчика на носилки и поволокли в санчасть. Там "пострадавшего" осмотрели, измерили уровень радиации и отсортировали к группе безнадежных, так сказать, к боевым потерям.
Но тогда его только позабавила эта строгая и, на его взгляд, несколько наивная условность. Обращаясь к таким же, как он сам, "Уничтоженным", Телюков пошутил:
- Закурим, пока наши праведные души не дошли до рая. А то и покурить там не дадут - святые апостолы боятся табачного дыма как черт ладана.
"Пострадавшие" покатывались со смеху.
Теперь же, при вторичном "уничтожении", эта условность выводила его из себя. Заядлый летчик-истребитель никак не мог примириться с мыслью о том, что он потерпел поражение и не где-нибудь, а в кабине самолета, да еще от кого! От удальцовцев, у которых только и славы, что командир Герой, Золотой Звездой сверкает...
Вспомнив о том, что начштаба подполковник Асинов любит все делать "на основании соответствующих документов", Телюков отправился к нему.
- Разрешите, товарищ подполковник?
- Что там у вас? - начштаба оторвал взгляд от бумаг.
Телюков приблизился к столу.
- Если уж удальцовцы такие меткие стрелки, то пусть покажут пленки фотопулеметов. Документальное подтверждение пусть пришлют. Я больше чем уверен, что документально они не смогут подтвердить.
Телюков опоздал ровно на два часа. Пленки уже лежали в ящике стола начштаба. Глянул летчик - глазам не поверил. Два самолета сняты на старте. Правда, трудно определить, чьи это самолеты. Удальцовцы могли и свои сфотографировать... Но нет... видно, что аэродром кизыл-калынский. Вон и рябая будка СКП стоит на месте и Ту-2 захвачены объективом.
Телюков выругался в адрес удальцовцев и швырнул пленку в корзину для бумаг.
Начштаба чуть не подпрыгнул от возмущения:
- Как вы смеете так обращаться со штабными документами? А ну, поднимите и подайте сюда.
- Тоже мне, документы! - презрительно фыркнул Телюков, но все же достал пленку из карзины.
- Дайте сюда, я вам приказываю, старший лейтенант!
- Сожгите ее, товарищ подполковник.
Возмущенный начштаба приказал летчику выйти из кабинета.
Это произошло накануне стрелковой тренировки, которую Телюков должен был провести по плану с молодыми летчиками. Потому явился в тир взвинченным и злым.
И досталось же беднягам, особенно лейтенанту Байрачному за его привычку улыбаться где надо и не надо.
- Чего вы, лейтенант, расцвели, как майская роза? - придрался он к Байрачному, когда тот промахнулся. - Мизинчиком кто-то кивает из-за мишени, что ли? Бросьте улыбаться! Хотите попасть - зверем, зверем глядите на мишень!
Григорий Байрачный вытаращил глаза, стиснул зубы - зверем глядел. Не помогло. Пули пролетели мимо мишени, движущейся на проволоке вдоль стены.
Майор Поддубный вложил много творческих сил, чтобы оборудовать тир соответственно современным требованиям. Тир получился на славу. Здесь все двигалось: и мишени, и кабина с пулеметом и стрелком. Мишени - на проволоке, кабина - на рельсах. В движение они приводились с помощью лебедки, которую вращал солдат. Не так-то просто было попасть в мишень.
Телюков сел на место Байрачного.
- Вот как надо целиться и стрелять. Поняли свое задание?
- Что ж тут не понять?
- Отставить! Как надо отвечать? Устав забыли?
- Так точно! - выпалил Байрачный.
- Что "так точно"? Забыли?
- Да нет. Я говорю, что отвечать надо по уставу: "Так точно".
- Я вас выучу, лейтенант! - Телюков погрозил пальцем и окликнул солдата, крутившего лебедку. - Давайте, да побыстрее!
Кабина медленно покатилась, под колесами хрустел песок. Двинулись одна за другой мишени. Телюков впился взглядом в прицел.
"Др-р-р" - прогремела очередь.
Мишень - фанерная модель самолета - разлетелась на куски. Еще одна очередь - и от второй мишени остался лишь обрывок проволоки.
- Видели? Вот как надо целиться!
Солдат-оружейник перезарядил пулемет. В кабину сел Байрачный.
- Не волнуйтесь, спокойно. Плавно нажимайте на гашетку, - поучал Телюков. - Двинули! - махнул он солдату красным флажком.
На этот раз Байрачный попал в цель. Правда, мишень не разлетелась, но порядочный кусок от нее оторвало пулями. И то достижение.
- Продолжайте так.
Лейтенант Калашников отстрелялся первым и пытливо наблюдал за старшим лейтенантом. Калашников писал картину, на которой изображал Телюкова в кабине самолета. Работал художник много и добросовестно, но лицо ему пока не удавалось. Чего-то не хватало в нем, какой-то черты характера. Сходство как будто и полное и в то же время не полное. Телюков и не Телюков глядел с полотна.
Припомнились слова отца, тоже художника, который с досадой говорил, что сын не пишет, а фотографирует, что он не умеет, к сожалению, видеть то, что видит подлинный художник, а именно: внутренний мир человека. Верно: туда не доходил глаз Калашникова... он и впрямь не мог себе уяснить, как можно заглянуть в душу человека, увидеть, вернее, уловить нечто скрытое от людского взора, а потом это "скрытое" отобразить на полотне. Он фотографировал своей кистью, считал, что ему не дан талант, поэтому и не рискнул учиться на художника.
Но почему же теперь его одолевало желание сделать настоящий портрет? Почему он задумался об этих внутренних чертах? Что это - творческий рост? А что если он найдет это внутреннее "Я" Телюкова и создаст настоящее полотно? Ах, если бы найти!
Он перебирал в воображении черты характера Телюкова. Телюков смелый, отчаянно смелый. В нем много самолюбия. Одарен, влюблен в свою профессию. Без полетов не может жить. Полет для него - романтика. И вдруг - зверем глядеть на мишень! Как это может ужиться рядом с романтикой? И что получится от соединения всех этих черт?
Калашников не мог дать себе ответа на эти вопросы, но понимал одно: Телюков - натура сложная, лишенная тех бесхитростных черт, какие позволили бы сказать безошибочно: он такой-то и такой-то.
...Телюков измучился вконец, тренируя Байрачного.
- Хватит! - он махнул рукой и вынул портсигар. - Разрешаю закурить.
Летчики присели на рельсы, расстегнули комбинезоны, чтобы просушить взмокшие майки!
Телюков выкручивал каблуком воронку в песке, щурился, думал о чем-то своем. Пустив колечко дыма, он сказал Байрачному спокойно:
- Стрелять - это вам не камешки в воду бросать развлечения ради. Это умение уничтожить врага. И если вы его не уничтожите, он уничтожит вас. В бою - кто кого. А вы, простите, улыбаетесь, а до смеха ли тут? До шуток?
- Натура у меня такая, - оправдывался Байрачный.
- Ломать надо скверную натуру, вот что!
- Выходит, мне и улыбаться нельзя?
- Смотря где. На танцах - улыбайтесь, сколько влезет. Встретитесь с вашей медсестрой - смейтесь, шутите на здоровье. А здесь? Какие здесь могут быть шутки? Вот вы дважды промахнулись. В бою это могло бы стоить вам жизни. Счастье ваше, что мишень не стреляет, а то она вас уничтожила бы. Где промах - там проигрыш боя. Слышали, что по поводу этого рассказывал майор Поддубный?
Разговор внезапно прервался - за Телюковым пришла с аэродрома "Победа".
- Вас срочно вызывает командир, - сообщил Челматкин.
Он доставил летчика к Ту-2.
Пармовцы (ПАРМ - полевые авиаремонтные мастерские) проверяли моторы, агрегаты, приборы, срывали с самолетов фонари, а обычные сиденья в кабинах заменяли катапультными. Маляры перекрасили бомбардировщики в красный цвет, и они напоминали гигантских вареных раков.
Телюков сразу догадался, зачем его позвали.
Впереди - интересная боевая работа. Летчики-истребители получат возможность стрелять в настоящие самолеты. Жаль только, что их невозможно поднять в стратосферу, где летают современные реактивные бомбардировщики...
Майор Поддубный представил Телюкова только что прибывшему летчику-инструктору. Когда же ремонтники во главе с инженером подготовили двухместный Ту-2, инструктор начал "вывозить" Телюкова. И молодец же Телюков! После седьмого провозного вылетел на Ту-2 самостоятельно. Каких-нибудь три-четыре дня, и летчик все освоил. Одновременно он тренировал себя на земле, готовясь к прыжкам с парашютом.
Когда все подготовительные работы были завершены, прилетел генерал-майор авиации Щукин со своими помощниками. Они проложили маршрут, по которому будет запускаться на автопилотах Ту-2, обозначили район, где будет приземляться Телюков и где его должен подбирать вертолет.
Кизыл-Калынский аэродром стал в центре внимания всего соединения.
К стрельбе по Ту-2 готовились, однако, не только кизыл-калынцы, но и летчики других полков, в том числе полка Удальцова. Этот не зевал. Пронюхав о затее соседей, он каждый день наведывался в Кизыл-Калу, боясь, чтобы его не обошли...

И вот к полетам все уже готово.
Завтра утром первый вылет.
Старший лейтенант Телюков поставил картину на стол, прислонил ее к стене и отошел на середину комнаты, чтобы полюбоваться своим портретом на расстоянии.
- Ты! Ей-богу, ты, Филипп Кондратьевич! - обращался он к своему изображению. - Смотри пожалуйста, какая важная персона развалилась в кабине! Только золотой рамы не хватает! Но будет и рама. Поеду в Ашхабад и куплю. Еще, чего доброго, в Эрмитаж или в Третьяковку попадешь, Филипп Кондратьевич, если врежешься где-нибудь в пески... Тогда напишут: "Отважный летчик-истребитель, авиатор пустыни, герой учебных будней Филипп Кондратьевич Телюков жил и работал в эру аэропланов реактивных". И будут на тебя глядеть потомки, как на Чкалова.
Польщенный своим собственным красноречием, Телюков подмигнул сам себе в зеркале, пристроился у края стола и раскрыл учебник английского языка. Он во всем, насколько это позволяла его непоседливая натура, подражал "академику" и поставил себе целью в совершенстве овладеть английским языком, который изучал в десятилетке. Он так увлекся, что частенько над учебником и словарем засиживался до полуночи, если на утро не планировались полеты.
А ведь завтра полеты, да еще какие! На Ту-2 с катапультой! Стреляющий механизм выбросит его, Телюкова, из кабины, как мину, и повиснет он с парашютом над дикими песками.
Стало как-то не по себе при одной мысли об этом. Разум человека придумал катапульту. Не одному летчику спасла она жизнь. И все же эта такая штука, которая хороша, когда о ней не думаешь. Вот, например, с самолетом произошла в воздухе какая-то авария. Думать некогда, и летчик нажимает на спуск стреляющего механизма. Самолет камнем падает вниз, разбивается, а летчик спокойно опускается с парашютом.
А когда захочешь разобраться подробно - как же это так - стрелять самим собою, вылетать из кабины вместе с сиденьем, да еще вспомнишь, что мощный поток воздуха может и рот разодрать, если невзначай разинешь его... нет, лучше уж не думать...
Одним словом, катапульта - это на крайний случай, если уж ничего другого для спасения не остается. В конце концов лучше иметь рот залатанный, чем не иметь ничего.
Телюкова никто не неволил идти на такой риск. Он согласился по доброй воле, сознательно и даже охотно, да и какой же это летчик, если боится катапульты! А он, Телюков, не просто летчик, а старший летчик. Хоть и небольшой, но все же начальник. Он должен служить образцом для остальных. И он покажет, на что способен! Пусть на его примере товарищи закаляют свои сердца для будущих боев за Родину!
Как никогда прежде, Телюков чувствовал себя счастливым. Завтра в его отваге и храбрости убедится сам генерал. Его, Телюкова, имя станет известным в соединении, а возможно, о нем узнают и в Москве. В том же, что все будет хорошо, он почти не сомневался. Все вычислено, проверено, предусмотрено.
Неожиданно в окно ворвались звуки гитары. Кто это не спит в столь позднюю ночь? Ясно - молодые летчики. Не летают еще по ночам, не дежурят на аэродроме - вот и гуляют.
Телюков вышел на крыльцо. Летчики, как видно, возвращались из клуба и прошли мимо, не заметив Телюкова.
Немного погодя в темноте зашуршали чьи-то шаги, упругие, легкие. Так ходит Лиля... Телюков пригляделся и увидел Лизу Жбанову - дочь инженера. От нее веяло нежным запахом дорогих духов.
- Лиза!
Девушка остановилась.
- Не узнаете?
- Узнала.
- Проводить вас, Лиза?
Лиза стремительно повернулась и, почти касаясь локтя Телюкова полной грудью, зашептала таинственно, предостерегающе:
- Не летите! Ту-2 - это западня, ловушка, которую придумал для вас Поддубный... К нам приходил майор Гришин... Знаете, что он сказал папе? Нет, вы ничего не знаете... А я слышала. Гришин говорил, что Поддубный специально придумал полеты на старых бомбардировщиках, чтобы вы разбились... Из-за Лили. Не верите? Спросите у мамы! Она тоже слышала. И мама посоветовала мне как-нибудь передать это вам, чтобы вы отказались вообще летать на бомбардировщиках. А Лиля любит вас... только чин майора, должно быть, затуманил ей глаза... Она ездила с ним на "Победе" в аул. Я все знаю...
- Поздно, Лиза. Вопрос решен, я завтра лечу, - ответил Телюков, не успев еще разобраться в услышанном.
- Не летите! - умоляюще воскликнула Лиза и еще крепче прильнула к Телюкову. - Не летите!
"А ты? Чего так взволнована? - подумал Телюков. - Неужели ты... - и у него явилось желание провести с ней вечер. - Пригласить разве? Ведь завтра и впрямь может что-нибудь произойти... Бомбардировщики устарели... Жизнь коротка..."
Телюков мягко привлек Лизу к себе.
- Пойдем ко мне? Ну?..
Вдруг в нем что-то словно оборвалось. С непонятным ему самому чувством он невольно отстранился. "Пустая дуреха", - подумал он с презрением и сказал уже сухо:
- Нет, поздно. Идите, Лиза. Я не разобьюсь. Не беспокойтесь.
Вернувшись к себе, Телюков долго шагал по комнате взад и вперед, каждый раз натыкаясь на штангу, лежащую на полу. Мысли путались в голове. Западня? Нет, не таков Поддубный, чтобы расставлять западни! Здесь что-то не то. Он хорошо знает Гришина, знает Лизу и ее мать. Сорвать полеты, расквитаться с Поддубным, выставить его, Телюкова, в неприглядном свете, сделать из него труса, посмешище перед генералом - вот чего добивается Гришин. Но этого не будет! Не будет ни за что!
Он нагнулся к штанге, выжал раз, другой, третий. Потом разделся, окатил себя водой, вытерся и лег в постель.

Глава одиннадцатая
Медсестра Бибиджан не решалась раскрыть свою тайну и в последние дни избегала встреч с лейтенантом Байрачным. А если они и сталкивались где-либо случайно на улице, то поспешно удирала и тайком горько рыдала.
Несчастье, свалившееся на нее с детских лет, начинало сказываться на службе. Недавно Бибиджан перепутала лекарства, дала выпить больному солдату Баклуше вместо микстуры стопку спирта.
--Давненько не пробовал таких лекарств, - крякнул солдат, запивая водой. - Мне б еще стопочку, сестрица...
- Сколько прописано, столько и даю.
- Сестрица, голубушка...
"Что это ему так понравилось?" - подумала Бибиджан. Посмотрела на флакон, из которого наливала лекарство, а на этикетке написано: "Spiritus vini rectificati".
- Идите в палату и сейчас же ложитесь в постель, - перепугалась сестра.
Баклуша ушел, но по дороге очутился в кабинете главного врача - майора медицинской службы Абрама Львовича Бух. Солдат бил себя кулаком в грудь, доказывал, икая, что он совершенно здоров и не знает, "какого рожна" его здесь держат.
- Вы где это успели напиться? - спросил врач.
- Сестрица дала. Это лекарство такое, со спиртом.
- Какое лекарство? - изумился врач. - Позвать сюда сестру! Пусть принесет мой рецепт!
Поднялся шум. Бибиджан - в слезы:
- Простите, Абрам Львович, я ошиблась.
- Потому что порядка нет в процедурной. Порядка нет! - Абрам Львович забегал по кабинету, хватая себя за голову.
Бибиджан был объявлен выговор в приказе.
Байрачный, поскольку Бибиджан избегала его, сильно досадовал и злился и на нее и на себя. "Как это я позволяю какой-то девчонке водить себя за нос? Что ж это я за тряпка? А еще летчик-истребитель!"
Оставив Скибу и Калашникова, которые уселись с гитарой на крыльце, он отправился в поликлинику, где в эту ночь дежурила Бибиджан. Стучался в двери и в окна - не впустила и сама не вышла.
"Ну и не надо, подумаешь! - успокаивал сам себя. - А я еще, дурак, золотые часы купил в подарок... Другой подарю, а ты сиди в своей процедурной. Пожалеешь, да поздно будет!"
Байрачный полагал, что и в таких случаях он должен действовать решительно - нет так нет! Все, крышка!
Утром он вместе со всеми летчиками поехал на аэродром, чтобы посмотреть на необычные полеты.
Ровно в десять ноль-ноль Телюков сел в кабину нацеленного носом на бетонную полосу Ту-2. Непривычно чувствовал себя летчик. Над головой - отверстие, впереди - тоже все открыто, только один защитный козырек из плексигласа, такой примерно, какой ставят на мотоциклы. Кроме пистолета, спасательного жилета, парашюта с резиновой надувной лодкой - этих неизменных спутников летчика в полете Телюков имел при себе две брезентовые сумки, прикрепленные к поясу (одна с ракетницей и ракетами, другая с флягами, наполненными водой и спиртом); у него был запас еды, компас, санитарные пакеты, нож, спички. Все это могло пригодиться, если летчика своевременно не подберут после катапультирования или если его ненароком занесет в море.
Телюкову присвоили позывной "Дракон". Собственно, он сам выбрал это слово, по своему вкусу. Таким образом, с того момента, как Телюков сел в кабину Ту-2, он уже был не Телюков, а "Дракон" и, гордо чеканя каждую букву, произносил по радио:
- Я - Др-ракон! Я - Др-ракон!
На стартовом командном пункте пост руководителя полетов занял генерал Щукин, прилетевший в Кизыл-Калу накануне вечером. Он был "Верба" - позывной СКП. Возле Ту-2 стояли старшие офицеры соединения. Каждый их них уже дал летчику последние указания по своей служебной линии. Ждали только команду генерала.
В стороне от взлетно-посадочной полосы, как ветряк, навзничь поваленный бурей, махал крыльями вертолет. Он то поднимался метров на пять над землей, то снова приседал на колеса - экипаж тренировался, готовясь к выполнению задания.
Инженер, который непосредственно готовил к выпуску Ту-2, похаживал перед самолетом, держа за спиной наземный предохранитель катапульты. Инженер явно показывал начальникам, что не забыл вынуть предохранитель. И по тому, как инструктировал инженер летчика относительно непредвиденных случайностей в полете и настройки автопилота, было видно, что он очень волнуется. Очевидно, генерал как следует предупредил инженера...
Но вот прозвучала команда по радио:
- Дракон - запуск!
- От винта! - скомандовал Телюков.
Заревели моторы, вздымая позади пыль, задрожал на тормозных колодках самолет. Телюков, проверив моторы на максимальных оборотах, запросил разрешения на взлет.
- Взлет разрешаю, - передал генерал.
Телюков сбавил газ и условным знаком передал авиационным специалистам, чтоб из-под колес убрали тормозные колодки. Минуту спустя краснокрылый самолет начал разбег. Оторвавшись от земли, он медленно поплыл вверх. Старые моторы тянули плохо. Казалось, вот-вот откажет один, а за ним другой, и самолет "ляжет" на крыло, "клюнет" носом в землю. Телюков поспешил убрать шасси, чтобы уменьшить лобовое сопротивление. Поглядел на высотомер. Пятьдесят... сто. Сто пятьдесят... двести метров. Наконец стрелка приблизилась к тремстам. Этой высоты уже достаточно, чтобы в случае чего катапультироваться. Исчезла напряженность, летчик почувствовал себя более уверенно.
А моторы, хоть и медленно, но тянули самолет вверх. Пусть не волнуется инженер. Пусть не трясется от страха штурман Гришин, сидящий у индикатора радиолокатора. Материальная часть самолета действует исправно.
- Я - Дракон, - радировал Телюков. - Высота около двух тысяч. Иду заданным курсом.
"Верба" радировала в ответ:
- Вас слышу. Продолжайте полет. Как поняли?
- Дракон понял вас правильно.
В лицо Телюкову дул прохладный ветер; солнце слепило глаза. Летчик прислушивался к звукам в эфире. Офицеры-наводчики подняли пару истребителей с аэродрома Удальцова. Какая-то пара шла из-за Каспия. Чуть позже вылетели майор Поддубный и майор Дроздов. Взял старт и вертолет.
- Дракон! Вы в заданном квадрате. Дракон, вы в заданном квадрате! - сообщил штурман Гришин.
Так подошла пора оставить самолет. Высота около четырех тысяч метров. Телюков ручками центрирования подрегулировал автопилот, чтобы самолет летел прямолинейно в горизонтальной плоскости. Сделав это, осмотрел местность, где ему предстояло приземлиться на парашюте. С высоты она казалась ровной, как пол. На самом же деле в этом районе должны быть где-то невысокие горы, к которым примыкает такыр. Вокруг в радиусе ста километров на карте не значилось ни одного населенного пункта.
"Пора так пора", - подумал Телюков и передал в эфир:
- Я - Дракон. Через минуту оставляю самолет.
- Я - Верба. Оставляйте.
- Вас понял. Я - Дракон. Встречайте на земле.
- Я - Верба. Вертолет вышел. Оставляйте.
- Я - Дракон. Оставляю. Все. Все.
Телюков отсоединил шнур шлемофона и начал готовиться к катапультированию: снял ноги с педалей и поставил на подножки сиденья, левой рукой опустил вниз рычаг стопорения привязных ремней, а правой подал вперед и вниз рычаг предохранителя спуска стреляющего механизма, напряг мускулы, уперся головой в заголовник, а ногами - в поручни сиденья. Осталось нажать на спуск стреляющего механизма, но вдруг в глаза бросились часы на доске приборов. "Для чего же им пропадать?" - подумал летчик. Он вынул часы, сунул их себе в карман, а уже после этого, зажмурившись и крепко сжав губы, нажал на спуск стреляющего механизма.
То, что больше всего волновало летчика, осуществилось. Его выкинуло вон из кабины вместе с сиденьем. Тело сделало сальто. Уступая инстинкту, Телюков схватил "грушу", отстегнул привязные ремни, потом ногами и руками оттолкнул от себя сиденье, так же инстинктивно вытянул руки и ласточкой устремился вниз, навстречу земле.
Раздался хлопок - раскрылся парашют. Закачавшись под белым шелковым куполом, охваченный бьющей через край радостью, Телюков запел:

Не для тебя ли
В садах наших вишни
Рано так начали зреть?
Рано веселые звездочки вышли,
Чтоб на тебя поглядеть.

Эту свою любимую песенку он всегда напевал в полетах мысленно, остерегаясь, чтобы при включении радиопередатчика не услышал командир. А теперь не услышит никто. Он один над пустыней, один, как Демон. И кто знает, быть может, там, где он приземлится, еще не ступала нога человека.
Между тем не так уж одинок оказался Телюков на земле.
Его встретили... шакалы.
- У-у, гады! - летчик выхватил пистолет.
Когда звери разбежались, он начал подбирать парашют. Через несколько минут в небе замаячил вертолет. Телюков выстрелил из ракетницы раз, другой. Экипаж вертолета заметил сигналы и начал снижаться к летчику, чтобы взять его на борт.

Так Телюков "выкинул" в воздух четыре Ту-2. Четыре дня - четыре прыжка с парашютом. Все шло нормально. Лишь врачи из авиационного госпиталя докучали. Не успеет Телюков выйти из вертолета, как они хватают его и везут в поликлинику. Один выслушивает пульс, другой ставит на весы, третий отводит на рентген, четвертый сидит в столовой и наблюдает за аппетитом.
Один подполковник медицинской службы сказал Телюкову, что его прыжки представляют с точки зрения авиационной медицины огромный интерес. Признался, что пишет диссертацию, и даже тему назвал. Из длинного перечня слов летчик запомнил лишь одно - "рефлексы".
- О рефлексах уже Павлов писал, - заметил Телюков, давая ученому понять, что и в этой науке он не профан.
Ученый-медик пояснил:
- Авиационная медицина - новая область науки. Ее проблемы еще не вполне исследованы. Меня удивляет, как вы не понимаете...
- Чего не понимаю? - запальчиво прервал его Телюков. - Вы хотите писать диссертацию? Садитесь в самолет, катапультируйтесь, вот и узнаете на собственном опыте, какие бывают рефлексы. И диссертация пойдет как по маслу. Наука требует риска, даже жертв. Вспомните Пастера, Джордано Бруно...
На дерзость летчика врач пожаловался Поддубному. Это было как раз тогда, когда Телюков должен был вернуться после пятого полета. Но неожиданно в вертолете, который вылетел за летчиком, возникла неисправность. Вертолет приземлился где-то около железнодорожной станции. Пока выясняли причину вынужденной посадки, пока ремонтировали вертолет, налетел ураган. Налетел, как всегда, нежданно-негаданно: по ту сторону Копет-Дага иностранные государства и, естественно, нет метеорологической станции, которая бы своевременно могла предупредить авиаторов о приближении бури.
На аэродроме забили тревогу. По проводам и в эфир полетело штормовое оповещение. Авиационные специалисты пришвартовывали самолеты, ремонтники плотно закрывали в помещениях своих мастерских окна и двери.
Но как быть с Телюковым? Ведь он сидит где-то в пустыне, да еще неизвестно, как приземлился, все ли с ним благополучно? А вдруг с ним что-то случилось и он лежит раненый, ожидая помощи?
Генерала Щукина на аэродроме не было - накануне он вылетел в штаб соединения. Полетами руководил майор Поддубный. Вызывать второй вертолет поздно. Что делать? Положение создавалось угрожающее. Поддубный позвонил командиру дивизии. Но что тот мог посоветовать?
Черная туча пыли перекатилась через Кизыл-Калу, заволокла все вокруг и двинулась дальше. Закачалась на колесах будка СКП, звякнуло вырванное ветром стекло. Песок посыпался на столы, на радиоаппаратуру, оседая тонким серым порошком.
С тех пор, как полковник Слива уехал в отпуск, штурман Гришин бывал на СКП лишь тогда, когда его присутствие было необходимо по обязанности. Он со дня на день ожидал приказа о назначении Поддубного постоянным заместителем командира полка и как временный заместитель совершенно отстранился от дел. Поддубного он по-прежнему считал выскочкой и был уверен, что тот рано или поздно свернет себе шею, скатится по служебной лестнице вниз. Аварии и катастрофы ускорят его конец...
Сегодня штурмана пригнало сюда беспокойство за Телюкова и, кроме того, желание еще раз доказать Поддубному, что тот слишком много берет на себя, что полководца из него не получится. Так прямо сказать в глаза он не мог, конечно, и начал издалека, намеками:
- Эх, не было печали...
Поддубный не обратил на его слова внимания, и Гришин решил быть откровенным:
- Нужно было вам затевать эту канитель с Ту-2, чтоб они провалились!
Поддубный тяжело повернулся к штурману:
- Представьте, нужно. Неужели вы, Алексей Александрович, не понимаете, почему нужно?
- Мы тут своими людьми рискуем, а стреляют удальцовцы и другие. Выходит, на соседей трудимся?
- На усиление нашей обороны, на нашу общую боеготовность - вот почему мы рискуем людьми. А вы думали, как завоевывается будущая победа?
- Рискуйте, рискуйте, - заметил штурман, поглядывая из будки на аэродром, где завывала и свистела песчаная пурга.
- Телюков приземлился в квадрате двадцать пять? - спросил Поддубный.
- Я уже, кажется, докладывал.
- Кажется? А я требую от вас точного ответа на мои вопросы. Извольте отвечать так, как надлежит отвечать подчиненному!
- В квадрате двадцать пять, - обиженно буркнул Гришин и захлопнул за собой дверь.
Поддубный хотел вернуть его, но вошел врач, тот самый, что жаловался на Телюкова. Сплевывая с языка песок, он спросил:
- Скажите, товарищ майор, может человек во время такой бури погибнуть в пустыне?
- Такой, как Телюков, - не может.
- Но ведь человек - только человек...
- Разные бывают люди.

В этот раз старший лейтенант Телюков приземлился в саксаульных зарослях. Среди живой природы, пожалуй, нет ничего более неприглядного и унылого, чем эта жалкая, хотя и упрямая, растительность. Тут не найдешь, где укрыться от палящего зноя. Торчат из песка голые, скрюченные в три погибели, узловатые ветки. Словно пожар прошелся по земле. Кое-где валяются поломанные сучья, а издалека кажется, будто переплелись между собой змеи, греясь на солнце.
- Ого-го, Филипп Кондратьевич, куда тебя занесло! - вслух подумал летчик, оглядываясь вокруг.
Он выбросился на высоте семи тысяч метров. Спускаясь на парашюте, не пел свою любимую песенку - рот был закрыт кислородной маской. Вообще не до развлечений было! Летчик вошел в так называемый горизонтальный штопор и, падая на землю, вертелся волчком.
Он не дождался, пока сработает автомат роспуска парашюта, дернул за кольцо.
У летчика не было зеркала, а если бы он взглянул на себя, то, вероятно, испугался бы. Веки воспалились и покраснели, глаз запорошило пылью, лопнувшие прожилки залили их кровью.
"Эге, да я что-то стал плохо видеть", - подумал Телюков и часто заморгал, оглядываясь в то же время, не летит ли вертолет? Набрав в ладони воды, он промыл глаза. Не помогло. Теперь самому придется обращаться к врачу, с глазами что-то явно не ладно...
Прошло полчаса. Потом час. Вертолет не появлялся. Уже напрасно истрачена половина запаса ракет. Телюков наломал саксаула, сложил его на гребне бархана, развел костер. Вскоре он заметил на горизонте зловещую черную тучу, надвигавшуюся с юга-запада. Буря! Ясно: экипаж вертолета испугался бури. Придется, вероятно, заночевать в пустыне.
Не подозревая об аварии, Телюков посылал в адрес экипажа вертолета яростные проклятия: - Жалкие трусы! Летуны, рожденные ползать! Где ваше чувство товарищества? Вам коров пасти, а не в авиации служить, молокососы!
Глас вопиющего в пустыне. Проклятия не остановили бурю, она упорно надвигалась, подкрадываясь к солнцу, чтобы заслонить его собой. От барханов падали черные тени. Тишина была такая, что звенело в ушах.
Перед лицом опасности самое страшное - бездеятельность человека. Это было хорошо известно летчику, и он, не теряя ни минуты, начал готовиться к встрече с бурей. Прежде всего нашел ложбину. Потом разостлал на песке парашют, сложил его вдвое и, набросив на куст саксаула, закрепил концы как можно крепче, чтобы импровизированный шелковый шатер не сорвало ветром. После этого наломал палок, натыкал их с наветренной стороны шатра и завалил песком, сделав небольшой вал. Управившись, летчик залез под шатер, глотнул спирту, закусил шоколадом.
Предчувствуя бурю, где-то поблизости тоскливо завывали шакалы.

Весть о том, что старшего лейтенанта Телюкова не подобрали и что его застал в пустыне ураган, дошла до штаба соединения. Оттуда полетели по телеграфу запросы о судьбе летчика и о причине аварии вертолета.
Майор Поддубный продиктовал телеграфисту подробное донесение и к десяти часам вечера выехал в городок.
Дома у себя он неожиданно застал Лилю.
- Ты, Лиля? Что случилось?
- Выключи свет, - сказала она. - Я не хочу, чтобы меня здесь видели, особенно сегодня.
- А что произошло?
- Тяжело мне. Поссорилась с мамой, она меня выругала, вот я и пришла к тебе. Я уже давно жду здесь.
Поддубный сел рядом на диване, обнял ее.
- За что же она выругала тебя?
Лиля склонила голову к нему на плечо.
- Лиза Жбанова распускает слухи, будто ты нарочно придумал полеты на Ту-2, чтобы избавиться от соперника.
- И Харитина Львовна поверила этому?
- Не знаю. Ты поговорил бы с инженером, пускай уймет свою дочь, пристыдит, что ли...
- Поговорю. Обязательно поговорю. Только мне кажется, не Лиза инициатор. Видишь ли, Гришин прилагает немало усилий, чтобы сорвать полеты на бомбардировщиках. Он повадился к Жбановым. Вот Лиза и болтает о том, что слышит от него...
- Для чего они тебе, эти полеты, Ваня?
- То есть как для чего?
- Да так - для чего? - Она выжидающе смотрела ему в глаза.
Поддубный задумчиво улыбнулся:
- Видишь ли, Лиля! Ведь мы, летчики, воины и должны учиться тому, что требуется знать на войне. Я еще думаю организовать прыжки с парашютами в море. Сам первым выброшусь, а за мной остальные. Не забывай, что мы военные летчики и должны быть готовыми к любым испытаниям.
- неужели снова будет война?
- Враг бряцает оружием, и мы должны быть наготове.
В стекла швыряло песком. Уныло свистел ветер. Порой с улицы доносилось дикое завывание бури.
- Жаль мне Телюкова! - тихо проговорила Лиля. - Как-то страшно становится, когда подумаешь, что он один... в пустыне... в такую пору. Один и негде приютиться.
- Мне тоже очень жаль его. И в то же время я завидую ему.
- Завидуешь?
- Отчасти - да. Хотелось бы испробовать свои силы в поединке с ураганом...
- Не торопись, кто знает, может, еще большая беда подстерегает тебя...
Неожиданно раздался стук в дверь.
- Ой! - Лиля вскочила. - Выйди, Иван, в коридор.
Это были лейтенанты Байрачный, Скиба и Калашников.
- Простите, товарищ майор, - сказал Байрачный. - Увидели вашу машину вот и позволили себе зайти. Мы по поводу Телюкова. Ничего не слышно?
- Волнуетесь за своего товарища?
- А как же! - ответил за всех Скиба.
- К сожалению, ничем не могу вас порадовать. Остался в пустыне.
- Это мы знаем, - заметил Байрачный. - А как вы думаете - выживет?
- А вы какого мнения?
- Выживет! - единодушно воскликнули летчики.
- Наши мнения сходятся.
- Еще раз извините, товарищ майор... Спокойной ночи.
- Всего хорошего. Не беспокойтесь, - сказал майор, выпроваживая их, и не без удовольствия подумал: вот она, живая аттестация на будущего командира молодежного звена! Если б не любили и не уважали, вряд ли пришли бы сюда.
- Кто это заходил? - спросила Лиля.
- Молодые летчики. Беспокоятся о Телюкове.
Лиля поглядела в окно:
- Ваня, а что, если... Ведь с тебя спросят. Ты ведь остался за командира...
- Ниже, чем до рядового летчика, не понизят, Лилечка. Главное - летчиком остаться. Я думаю, что ты и тогда не перестанешь меня любить...
- О чем ты говоришь! Да я просто так... Телюкова жаль. Он и без того столько пережил...
- Иди, Лиля, домой, ложись спать. Тем, что мы оба будем здесь вздыхать, делу не поможешь...
- Гонишь? - обиделась девушка.
- Ну что ты! Если хочешь - оставайся. Теперь я спокоен. Ведь между нами все решено, не так ли? Мне просто неприятно, что мать дома беспокоится. К тому же мне надо пойти к замполиту.
- Ты прав, я пойду, - согласилась Лиля.
Поддубный проводил ее домой. По пути собирался зайти к инженеру, но передумал. А если бы зашел, то столкнулся бы с Гришиным.
Подружились штурман и инженер. Подружились потому, что нашли общий язык. Не нравился инженеру Поддубный, как не нравился он с самого начала и штурману.
Прежде планировали один, от силы два летных дня в неделю. А теперь все полеты, полеты. И не куда-нибудь, а в стратосферу, на практический потолок.
- Все торопит, лезет куда-то, все ему что-то надо. Совсем извел авиационных специалистов, - ворчал инженер. - Прежде, бывало, и в будни урвешь часок-другой, чтобы походить с ружьем, поохотиться на лисиц. А при Поддубном только и знаешь, что торчишь на аэродроме. И куда он спешит с этим учением? Будто завтра война! Одержимый какой-то!
Штурман Гришин придерживался таких же взглядов.
- Я предвидел неприятность, Кондрат Кондратьевич, - вторил он инженеру. - Зачем Поддубному понадобились эти Ту-2? Не понимаю. Допустим, что Телюков спасется. Допустим, хотя шансов маловато. Но вы же понимаете сами: разве после всего перенесенного он останется боеспособным летчиком? О нет, Кондрат Кондратьевич! Надо же учитывать те невероятно тяжелые условия, в которых мы находимся. Поддубный забывает, что здесь не север, а юг. Пустыня! Каракумы! А он, невзирая ни на что, жмет на все педали.
- И сам себя загонял, и людям не дает спокойно жить, - вторил инженер.
- Живешь, как на войне. Летчики рискуют жизнью ежедневно, ежечасно.
- И работы чертова уйма! На фронте и то легче было нашему брату авиаспециалисту. Бывало, при нелетной погоде прохлаждаешься себе где-нибудь летом под кустом, а зимой отдыхаешь в теплой землянке...
Штурман наклонился к инженеру и прошептал:
- Между нами, Кондрат Кондратьевич... Я отчасти доволен тем, что произошло. Хоть и жаль Телюкова, но все к лучшему в этом лучшем из миров. Погибнет один - спасем десятерых... А Поддубного за жабры...
- Хорошо бы, Алексей Александрович, если б его забрали вообще. А то прямо-таки невозможно: день и ночь, день и ночь - все у самолетов. Возьмите вы, к примеру, этот буран. Это же беда для техника! Неделя нужна для профилактики, если придерживаться всех правил. А он разве даст неделю? И дня, скажет, достаточно.
- Конечно, скажет!
Штурман еще ближе склонился к инженеру:
- Я, Кондрат Кондратьевич, веду записи. Все у меня как на ладони. Придет время - зачитаю на Военном совете округа, покажу, к чему приводит пренебрежение методическими указаниями. И уверен - Поддубного снимут.
- Если бы сняли...

Замполит Горбунов тоже был не один - с Дроздовым. В комнате - дым коромыслом. На столе разостлана карта-пятикилометровка. Квадрат "25" обведен красным карандашом. Где-то там Телюков.
- Что нового, друзья мои? - Поддубный подошел к карте, стараясь казаться бодрым.
- Смотрим со Степаном Михайловичем сюда, - замполит ткнул пальцем в кружок, - а мысли там. Думаем и ничего не можем придумать. Вся надежда на выносливость Телюкова.
- Да, больше, пожалуй, ничего не остается.
Дроздов, оседлав своими длинными ногами табурет, тронул Поддубного за рукав:
- Мне сегодня Гришин рассказал один интересный анекдот. Хочешь послушать, Иван Васильевич? Только сначала дай слово, что не обидишься. Я по-дружески.
- Давай. Догадываюсь - это камешек в мой огород.
- Разумеется.
Небритое лицо Дроздова, запорошенное песчаной пылью, было серым и шершавым, как наждачная бумага. Покрасневшие веки воспалены, в уголках глаз - черные точечки песчаной пыли.
- И так, извольте выслушать анекдот, - сказал Дроздов. - В море выходит военный корабль. Капитан передает по радио: "Я снялся с якоря! Я иду заданным курсом! Я ищу неприятеля! Я приближаюсь к вражескому кораблю! Я атакую!" А через некоторое время тот же капитан передает: "Мы идем ко дну".
Поддубный, уловив смысл анекдота, усмехнулся:
- Значит, когда успех, то "Я", а когда поражение, то "Мы"? Ну что ж, Андрей Федорович, анекдот поучителен. А как полагает Гришин, придется ему отвечать за Телюкова?
- Отвечать ему придется так или иначе, - серьезно заметил замполит. - Перед партийной комиссией придется. Только не за Телюкова, а за склоки и попытку сорвать полеты на Ту-2. Пал человек до такой низости, что Лизу Жбанову подговорил: иди, мол, скажи Телюкову, что Ту-2 - это западня, выставленная соперником...
...На рассвете буря как будто несколько утихла, но вскоре разыгралась с новой силой. Вихри шквального ветра трепали и рвали крышу клуба, швыряя на землю куски этернита; буран выбил в кухне окно, засыпав песком котлы; повреждены были телефонные и электрические провода. Все это требовало немедленного вмешательства.
Майор Поддубный вызвал в штаб капитана Горбунова, майора Дроздова и вместе с ними пробился на аэродром, где сидел со своими летчиками-перехватчиками капитан Марков.
- Ну как здесь у вас? - спросил Поддубный, входя в дежурный домик.
Капитан Марков, резавшийся с летчиками в "козла", подал команду "Товарищи офицеры!" и начал докладывать:
- Особенного ничего не произошло. Ночью бурей сорвало один самолет со стоянки. Часовой своевременно обнаружил это, поднял тревогу. Самолет не поврежден. Радиостанция действует, связь существует.
Дроздов разбудил метеоролога:
- Вставайте, а то вы и бурю проспите, и командира...
Метеоролог, молоденький, безусый техник-лейтенант, который недавно прибыл в полк, вытянулся перед майором в струнку.
- Скорость ветра - около сорока метров в секунду, видимость - десять метров.
- А на какую высоту поднимается эта песчаная "стена"? - спросил майор.
- Верхняя граница песка - до двух тысяч, а пыль - до шести тысяч метров.
- Всего, значит, шесть тысяч?
- Так точно!
- А сколько времени, по-вашему, может продолжаться буря?
- Не могу знать, товарищ майор!

Буря не унималась. На следующий день она несла песок волнами. Пройдет волна, посветлеет вокруг и как будто утихнет. А потом начинается все сначала. Воспользовавшись затишьем, майор Поддубный, рискуя жизнью, взлетел в воздух, пробил "стену" и очутился в безоблачном небе. Радиолокатор вывел его в квадрат "25", где должен был находиться Телюков. Важно, чтобы он услышал гул самолета, увидел свет фары и не делал попыток пробиваться к Кизыл-Кале пешком, ибо такая попытка может стоить жизни.
Прибыв в квадрат "25", Поддубный начал виражить, потом спикировал, нацелив на землю мощный свет фары.
Этот маневр он повторил несколько раз.

От шелковой палатки остались одни клочья, трепетавшие на колючих ветвях саксаула.
В первые минуты после того, как расшатанный бурей куст саксаула разодрал полотнище парашюта, Телюков подумал, что ему пришел конец. Куда ни глянь - повсюду вихри песка: слепит глаза, забивает дыхание.
Вдруг он вспомнил о кислородной маске. Надел ее, сунул шланг за пазуху. Теперь рот и нос были прикрыты. При таком положении с бурей можно было еще поспорить.
В ложбине вихрился песок. Телюков выбрался из нее и вскарабкался на гребень бархана. С гребня его сразу сбросило вниз. Снова попал в углубление. Песок сыпался уже сверху. Тоже плохо. На четвереньках пополз дальше и вскоре добрался до ущелья, которое образовалось между двумя барханами. Здесь по крайней мере ветер дул в одном направлении.
В этом ущелье летчик просидел до вечера и остался на ночь. Не рассказать и не описать эту ночь! Вокруг гудело, выло, свистело. Порой казалось, что по ущелью скачет табун каких-то диких зверей. Телюков выхватывал пистолет и целился в темноту. Всю ночь просидел он настороже. К рассвету задремал, но ненадолго. Проснулся от щемящей боли в горле. Приподнял маску и отпил глоток воды. Он не мог усидеть на месте и зашагал по ущелью, увязая по щиколотки в песке. Набрел на густые заросли саксаула. Здесь было как будто тише. Он вырыл под кустом неглубокую яму, растянул с наветренной стороны обрывок парашюта, привязал его к саксаулу стропами. Стало относительно спокойнее. Телюков съел кусок колбасы, к спирту не притронулся - после него еще больше мучила жажда. Запасы воды иссякали - оставалось меньше половины фляги.
По всему было видно, что буря утихнет не скоро, и Телюков начал соображать, что же делать дальше. До Кизыл-Калы было более ста километров. До рудника Каменского, пожалуй, ближе. Есть часы, есть компас, есть карта. Еда тоже пока есть. Но ветер валит с ног! Да т в конце концов на рудник можно и не попасть, чего доброго, пройдешь мимо. И до Кизыл-Калы не доберешься. Еще застрянешь где-нибудь.
Так ничего и не решил.
Песчаную муть сменили такие же мутные сумерки. Все вокруг потускнело. Будто кто-то взял и замазал очки тушью.
Телюков невольно сравнивал себя с Робинзоном Крузо. Тот был удачливее. Попал на живописный остров, где была вода, зелень, где не свирепствовал песчаный буран. А главное, он был не один... Эх, Филипп Кондратьевич, ведь ты солдат, и не пристало тебе падать духом... Хоть бы кто-нибудь из писателей изобразил тебя... Ну хоть не книгу о тебе написал бы, а коротенький рассказ... поведал бы людям, как ты прыгал с парашютом, как на четвереньках ползал по барханам между кустов колючего саксаула.
Миновала еще одна ночь. Время подвигалось мучительно медленно. Постепенно, незаметно для самого себя, Телюков высосал из фляги последние капли воды. А буря все еще не унималась. Дальше оставаться здесь было невозможно. Надо идти. Но куда? В Кизыл-Калу? Конечно только туда! Он в крайнем случае выйдет на железную дорогу и ракетами остановит проходящий поезд.
Когда у летчика созрело довольно определенное решение, до его слуха докатился гул самолета. Летчик сразу узнал "миг". Он схватил ракетницу, выстрелил. Тускло мерцающие разноцветные огоньки поглотила пыльная мгла. Он стрелял еще и еще. "Миг" прогрохотал в стороне и ушел.
"Не увидел!" - в отчаянии подумал Телюков.
Но вот самолет, развернувшись, снова приблизился к зарослям саксаула. Грохот усилился. По-видимому, летчик снижался. Вдруг мелькнул луч света: не то фара, не то ракета. Фара! Луч достиг земли, осветил серые дымящиеся гривы барханов. Телюков в ответ разрядил ракетницу.
- Ура-а!..
Трижды прошелся над ним "миг", пикируя включенной фарой. В последний раз луч едва не задел Телюкова. Это было признаком того, что летчик заметил ракеты и определил местопребывание того, кого искал.
Телюков не видел самолета и тем паче не знал, кто из летчиков отправился на его розыски. Но он понимал, что это - подлинный герой. Пикировать в такую муть - для этого нужны крепчайшие нервы. Даже если это летчик из полка Удальцова, и то можно назвать его героем. Тут ничего другого не скажешь...
Но с какой целью прилетел он? Выяснить - жив ли? Постой, постой, Филипп Кондратьевич, а не выкинул ли где-нибудь летчик бак с водой?
При мыслях о воде спазмы сжали пересохшее горло. И хотя Телюков понимал, что ни один бак, если его сбросить с борта скоростного реактивного самолета, не уцелеет и что искать этот бак - бесплодная затея, он все же отправился на поиски. Он хотел пить. За глоток холодной воды он отдал бы все на свете...
До позднего вечера блуждал Телюков между барханами в тщетных поисках бака с водой. На старое, "обжитое" место он уже не попал. Измученный, одолеваемый безотрадными мыслями, он повалился на песок, подложил руки под голову и забылся тяжелым сном. Во сне он видел стол, накрытый белой скатертью, а на нем - сизый от ледяной воды графин. Он наливал и пил, не отрываясь, стакан за стаканом. Холодная, необычайно вкусная вода растекалась по всему телу. Утолив жажду, он лениво прислушивался к журчанию такого же холодного ручейка, который выбивался из скалы. Потом разулся и бродил по воде, шлепая босыми ногами, мыл лицо, руки, обливался, плескал на себя.
Но каково же было разочарование летчика, когда, проснувшись, он понял, что это был лишь сладостный сон. Не было заиндевелого графина, как не было и студеного ручейка. Под локтями и коленями шуршал все тот же сухой, зыбучий песок.
Светящийся циферблат часов показывал три часа ночи. Скоро наступит утро, и с первыми лучами солнца он, Телюков, двинется в путь, ориентируясь по компасу. Больше оставаться тут нельзя, иначе неминуема гибель. А чтобы снова не задремать, он поднимался на ноги, прохаживался, ползал, срываясь с барханов. Как-то, провалившись в песчаный сугроб и карабкаясь обратно наверх, он нащупал под собой какой-то твердый продолговатый предмет - вроде куска отшлифованного камня. Включил карманный фонарь. Оказалось, что это лошадиный или верблюжий череп. Телюков невольно вздрогнул, когда вспомнил, что в костях умерших животных обитает еще более опасное, нежели скорпион и фаланга, насекомое пустыни - каракут. Достаточно одного укуса этого небольшого жука, чтобы замертво пал верблюд. Летчик поспешил уползти подальше от страшного черепа и, наткнувшись на колючий куст, устроился под ним. И здесь он снова неожиданно для себя задремал.
...Розоватая, с золотистой окаемкой туча распластала свои крылья на горизонте. Не дрогнет ветка саксаула. Спят барханы, окутанные застывшей волнистой рябью песка. Вдали скачет тушканчик, разметывая песок набалдашником хвостика.
Нет, это уже не сон... Это видит Телюков наяву. Ураган затих так же неожиданно, как и разбушевался.
Светало. По барханам скользнул первый солнечный луч. В небе раздался рокот вертолета. Телюков выстрелил из ракетницы. Красным лучом промелькнула ответная ракета.
- Сюда, сюда, летуны, рожденные ползать! - вне себя от охватившей его радости кричал Телюков, пуская вторую, а за ней и третью ракеты.
Через несколько минут вертолет висел над головой летчика, выпуская из своего пузатого чрева веревочную лестницу - трап. Телюков ловил ее онемевшими руками и никак не мог поймать. Какой-то офицер в фуражке с зеленым околышем спускался на землю, робко перебирая руками. Ба! Да это же врач, который решает проблемы авиационной медицины, пишет диссертацию! Молодец, ей-богу, молодец! Но где же он был раньше?
- Воды мне! - потребовал Телюков.
Врач, соскочив на землю, обхватил летчика руками, прижал к себе, поцеловал в спекшиеся губы.
- Живы?
- Кажется, да. Но вам, как врачу, виднее, - пошутил Телюков. - Я пить чертовски хочу.
- Сейчас, сейчас мы дадим вам воды, - засуетился врач. - Полезайте.
Когда Телюков поднялся по трапу, его подхватили под руки двое солдат. Один из них подал летчику термос с холодным чаем. И тщетно пытался врач отнять у измученного жаждой человека воду, доказывая, что много пить опасно. Телюков не выпускал из рук термоса, пока не выпил все до последней капли.
- Еще! - прокряхтел он задыхаясь.
- Довольно! - решительно запротестовал не на шутку обеспокоенный врач и второй термос с водой выбросил за борт. - Ведь это очень опасно!
Закрылись дверцы. Вертолет полез вверх, оставляя внизу сухие, колючие ветки саксаула. Телюков подключил шлемофон к сети переговорного устройства вертолета, обратился к летчикам, которые сидели впереди за остеклением кабины. Узнав о постигшей экипаж вертолета аварии, Телюков чертыхнулся и обратился к врачу:
- А диссертация, пожалуй, получится у вас неплохая. Только позовите меня, когда будете защищать. Я выступлю в роли оппонента.
- Позову, обязательно позову. Только вы уж, пожалуйста, не противьтесь обследованию. Это нужно для науки...
- Готов служить ей чем могу! - ответил Телюков.
Вернувшись на аэродром, он прежде попросил назвать ему того летчика, который летал над пустыней и пикировал в непроницаемую муть.
- Хочу поглядеть на этого подлинного героя, спасшего меня от верной гибели. Не прилети он, я, пожалуй, отправился бы пешком и, конечно, не дошел бы.
Телюкову сказали, что это Поддубный.
- Майор Поддубный?
А почему, собственно, это так удивляет тебя, товарищ старший лейтенант?
В это утро, прервав отпуск, покинув гостеприимную дачу старого приятеля и махнув рукой на рыбную ловлю, вернулся в Кизыл-Калу полковник Слива. Какой уж там отпуск, если в полку такие события!
- Не послушался меня! - распекал Семен Петрович Поддубного. - Бой с Удальцовым проиграл. Телюкова не подобрал своевременно. Сам летаешь да еще пикируешь во время урагана. Вот и поручай такому полк. Нет, занимайся-ка лучше своей огневой, а командовать полком буду я... Уж больно ты шибко действуешь, Иван Васильевич...
- Действовал, как долг подсказывал, - оправдывался Поддубный.
- Ну как же так, голубь, надо ведь меру знать!
Полеты на Ту-2 временно прекратили.

Глава двенадцатая
Произошло то, что неминуемо должно было произойти - к Бибиджан приехал ее жених Кара. Да не один, а с верным дружком Аманом. Подкатили парни на "Москвиче" прямо к поликлинике. Кара в новом, с иголочки, европейском костюме. Сразу видно - прибыл к невесте.
Помутилось в голове у девушки. Заметалась бедняжка, не зная, что предпринять, куда скрыться. Присела в страхе за шкафом с медикаментами и вся дрожала как в лихорадке. Пусть здесь, на этом самом месте убьет ее Кара - она не поедет с ним, не станет его женой. Она любит Григория. И какая же она глупая, что пряталась от него, не пошла с ним в загс, когда он предлагал.
Кара вошел в приемную поликлиники, и уже санитарка вызывает:
- Бибиджан!
Нет, не выйдет Бибиджан. Тут, за шкафом, и умрет, а за немилого не выйдет. Скорее яд выпьет... О, зачем понадобилось родителям засватать ее, маленькую, глупую девочку?
- Бибиджан! - звала санитарка.
"И чего она кричит на весь коридор? Услышит Абрам Львович - опять неприятность, - размышляла Бибиджан. - Хотя нет, пусть слышит. Ну, конечно, пусть слышит. Он заступится за нее, не позволит Кара схватить ее и насильно увезти в машине!.
Санитарка вошла в процедурную. Не заметив сестру, заглянула в физиотерапевтический кабинет, затем отворила дверь зубопротезного кабинета. Бибиджан услышала еще чьи-то шаги и увидела старшего лейтенанта Телюкова. Она сразу вышла из своей засады.
- Здравствуйте, Биби! - весело приветствовал ее летчик. - А я к вам. Закапайте еще раз в глаза, что-то режет и щиплет... а ведь завтра полет... Э-э, да вы чем-то взволнованы?!
Бибиджан уставилась на летчика испуганным взором.
- Биби, что с вами, почему вы молчите?
Санитарка снова появилась в процедурной.
- Куда ты девалась, Бибиджан? Там твои земляки приехали, тебя вызывают.
Девушка кинулась к Телюкову:
- Спасите, меня увезут...
- Кто увезет?
- Те, что в машине. Понимаете: у нас обычай такой... Еще в детстве... И вот жених приехал, чтобы забрать меня. А я не хочу... Прошу вас.
Телюков сообразил, в чем дело.
- Так они, говорите, за вами? Да я их... Ручаюсь, Биби, вас никто и пальцем не тронет! Я им сейчас покажу от ворот поворот.
Бибиджан зашептала умоляюще:
- Только вы с ними по-хорошему...
- Понятно, Биби. Я по-хорошему. - Телюков выразительно сжал кулак и зашагал по коридору к выходу.
Вскоре послышался его грозный голос:
- Эй, вы, пережитки прошлого! И не совестно вам выкрадывать невест! А еще на машине разъезжаете!
Заговорил Кара, но Бибиджан не могла разобрать его слов. Да и без того нетрудно догадаться: он, конечно, доказывает Телюкову, что Бибиджан обручена с ним и он имеет на нее право...
Минут через десять Телюков возвратился в процедурную. На лице его было написано полнейшее недоумение.
- Биби, ваши земляки, - он многозначительно повертел пальцем у виска, - что-то не в себе... Они поздравили меня с законным браком, приглашают в аул. Судя по их словам, вы моя законная супруга. Да, да, супруга! Их, очевидно, кто-то ввел в заблуждение. Но ребята они хорошие. Ей-богу, хорошие, и вы напрасно их боитесь. Идемте, поговорите с ними. Они просят, чтобы вы вышли.
Бибиджан колебалась.
Телюков взял ее под руку:
- Я пойду с вами. Будьте совершенно спокойны.
- Ну хорошо. Вы постойте у дверей, а то они меня унесут.
- Постою. Только не волнуйтесь.
Телюков повел себя, как истый дипломат: занял Амана расспросами о "Москвиче", рассказал, что тоже собирается купить машину, но не знает, на чем остановиться: уж если, мол, покупать, то, пожалуй, "Победу" или "Волгу". А тем временем под видом осмотра машины уселся за руль - пусть, мол, попробуют теперь что-нибудь предпринять!
Бибиджан сперва разговаривала с Кара на почтительном расстоянии, не сходя с крыльца, но затем, преодолев робость, подошла к нему поближе.
- Что, собственно, между ними произошло? - спросил Телюков Амана, продолжавшего с увлечением расписывать великолепные свойства "Москвича", приобретенного на деньги, полученные им на свои трудодни.
И в ответ летчик услышал целую историю о том, что Кара и Бибиджан были просватаны родителями еще с детства. Он узнал, что год назад Кара покинул свой аул и уехал на курсы. Теперь он вернулся, но не один, а с молодой женой. Он изменил своей невесте, нарушил закон, осрамил родителей. Кара не мог показаться на глаза своей бывшей нареченной, но вскоре узнал, что у нее есть какой-то летчик, и очень этому обрадовался. Вот Кара и хочет, чтобы Бибиджан приехала со своим летчиком в аул. Может быть тогда родители обрученных помирятся.
- Интересно получается, - резюмировал Телюков. - А Биби думала, что вы имеете намерение выкрасть ее.
Аман в улыбке сузил свои черные глаза:
- Когда-то давно был такой обычай - красть невест. Теперь этого нет. Мы комсомольцы.
"Москвич" сразу перестал интересовать Телюкова. Он подошел к Кара, пожал ему руку:
- Правильно делаешь, парень, что не следуешь законам Мухаммеда. Живи с той, которую любишь, и плюнь на пересуды. А Бибиджан приедет в аул со своим летчиком. Правда, Биби? - повернулся он к девушке. - Вот только не знаю, кто же этот летчик, а, Биби?
Девушка вся залилась краской, смутилась, и вдруг слезы градом полились из ее глаз. Закрыв руками лицо, она убежала.
Нет у нее никакого летчика. Был, а теперь нет... Никого нет у Бибиджан... Она сама во всем виновата...
Телюков, чувствуя свою беспомощность и понимая, что здесь он лишний, пошел домой. В пути его перехватил посыльный штаба.
- Вас вызывает к себе майор Гришин, - сообщил солдат.
Телюков поморщился. Он подозревал, зачем его вызывают. Вернулся из отпуска полковник Слива, и Гришин заметно оживился, снова давая каждому понять, что он не только штурман, но и заместитель командира полка. Безусловно, речь пойдет о завтрашнем полете на Ту-2, и Гришин обязательно найдет какой-нибудь повод, чтобы отменить полет. Будь его воля, он давно распорядился бы прекратить ненужную и рискованную затею.
Майор Гришин и на самом деле повел разговор о Ту-2. Да как хитро повел!
- Читайте, кто будет стрелять завтра, - подсунул он летчику телеграмму. - Удальцовцы будут стрелять, те, между прочим, герои, которые раструбили везде о своей победе в воздушном бою над нашим полком. Что ж это получается, старший лейтенант? Вы рискуете, жизнью рискуете, а лавры, славу будут пожинать другие.
Гришин украдкой наблюдал, как реагирует летчик на его слова и телеграмму.
Телюков нервно покусывал нижнюю губу.
- А из нашего? Неужели из нашего полка никто не будет стрелять? - спросил он.
- В том-то и дело... На летчиков Удальцова работаем... Видите - они герои! Что им мишень! Им подавай реальный бомбардировщик. А для летчиков нашего полка и мишени сгодятся, - подзадоривал штурман.
Расчет его оказался верным. Телюков бросил на стол телеграмму и запальчиво воскликнул:
- Если так - не полечу! Не полечу, и все! Любят кататься, пусть и саночки возят!
- Вот это справедливо! - поддержал его Гришин. - А то опять какое-нибудь несчастье с вами...
- Несчастья со мной никакого не случится, - оборвал его Телюков. - А для удальцовцев не полечу. Не желаю!
Гришин побоялся испортить так хорошо начатое дело и осторожно сманеврировал:
- Я не имею в виду катастрофу, старший лейтенант. Вы летчик опытный. Но так, чепе какое-нибудь может возникнуть. Вот и запишут его на счет нашего полка. А удальцовцы в конце года будут охотничьи ружья да часы получать в премию за безаварийность.
Уже отпуская от себя летчика, Гришин посоветовал ему сходить в поликлинику и взять освобождение от полетов.
- Чтобы никто из начальства не придрался. А справку вам дадут. Глаза-то у вас еще совсем больные...
Справка Телюкову не нужна. Полеты на Ту-2 - дело добровольное. Хочешь - лети. Не хочешь - как знаешь. А для удальцовцев он не полетит. Спросят - скажет: "уничтоженные" не летают. Вот и все.
Конец дня Телюков провел в клубе, играл в бильярд. Вечером в столовой он встретился с Поддубным. Тот пригласил летчика к своему столу:
- Садитесь, Филипп Кондратьевич.
"Академик" назвал его по имени и отчеству! Что могло означать такое внимание?
- О ваших полетах, Филипп Кондратьевич, известно в Москве.
- Ах, вот оно что! Но мне теперь безразлично, - с напускным равнодушием ответил летчик. - Не нужна мне слава.
- Это почему же? - насторожился майор.
- Завтра я не полечу.
- Плохо себя чувствуете?
- Очень плохо.
- Коль так, то повременим денек-другой.
- Я, товарищ майор, вообще отказываюсь от Ту-2 и от прыжков с парашютом. Довольно!
- Вот тебе и раз! Значит, гайка ослабла?
- У меня, товарищ майор, гайка никогда не слабеет! - Телюков побагровел. - Но надевать лавровые венки кому-то на голову у меня нет ни малейшего желания.
- Какие венки? О чем вы?
- А вот о чем: мы здесь с вами саночки возим, а катаются удальцовцы.
- Я не совсем вас понимаю.
- Завтра стреляют по бомбардировщику исключительно летчики полка Удальцова. Кому-кому, а вам об этом известно.
Поддубный засмеялся.
- Похвально, Филипп Кондратьевич, что вы патриот своего полка. Но откуда у вас такая неприязнь к соседям? От поражения в воздушном "бою"? О. Да вы, оказывается, злопамятны. Интересно, кто вам сказал, что завтра полетят исключительно удальцовцы? - допытывался Поддубный.
- Майор Гришин телеграмму показывал. Я сам читал.
- Гришин? И вы серьезно решили прекратить свои полеты?
- "Уничтоженные" не летают.
Поддубный задумался.
- В таком случае я сообщу полковнику. Кстати, Удальцов сказал, что у него в полку есть много летчиков, которые изъявляют желание летать на Ту-2 и прыгать с парашютом. Я говорю вполне серьезно.
- Желают - пусть летят, - все так же резко отвечал Телюков.
- И то правда, - согласился Поддубный.
Поужинав, он пожелал летчику спокойного отдыха и пошел в штаб. Да не за тем пошел, чтобы объявить, что полетов не будет. Полеты состоятся. В этом он не сомневался. Чтобы Телюков да отказался от полетов! Сейчас же одумается и прибежит. И будет извиняться... А вот история с Гришиным еще раз доказывает, что ему не место в должности заместителя командира полка.
Поддубный занялся текущими делами. Минут пять спустя послышались шаги в коридоре. Не было никакого сомнения: за дверями Телюков. Ну пусть постоит, коли поддался агитации Гришина.
Телюков в третий раз постучал в дверь.
- Войдите. А-а, это вы, Филипп Кондратьевич? Полетите завтра, полетите! Не волнуйтесь. Идите отдыхайте. Вот что, одну минуточку. Прикройте, пожалуйста, плотнее дверь... - И Поддубный сказал почти шепотом: - Я должен сообщить вам под строжайшим секретом: завтра наши ученые и конструкторы будут на вашем Ту-2 испытывать новые образцы оружия. Теперь вы понимаете, какое почетное задание выпадает на вашу долю? Правительственное задание!
Телюков от волнения потерял способность говорить.
- Правительственное? - наконец пролепетал он. - А вы, товарищ майор, еще не докладывали полковнику? Не передавали, что я...
- И не думал, - успокоил его Поддубный. - Я ведь вас уже немного знаю, Филипп Кондратьевич!
- Погорячился, товарищ майор.

Телюков "выбросил" в воздух еще три Ту-2. Еще три раза пропел он в воздухе свою любимую песенку. Он в эти дни был в превосходном настроении, шутил с друзьями-товарищами.
- Та такую, брат, высоту, - говорил он Байрачному, - ни Козловский, ни Лемешев - никто из наших знаменитостей не поднимался. А вот ты, как руководитель художественной самодеятельности, не замечаешь талантов. Между прочим, такой же точно близорукостью страдал и товарищ Бывалов из кинофильма "Волга-Волга".
- Что ж, с вашим голосом можем взять вас суфлером драмкружка, если сидячая работа не противопоказана. Мозоли небось уже набили катапультным сиденьем?
- Ну-ну, ты! - Телюков погрозил ему кулаком.
Он безгранично гордился тем, что выполняет правительственное задание. По Ту-2 и впрямь стреляли новыми снарядами. И теперь его уже не волновал вопрос, кто стреляет по Ту-2 - однополчане, соседи, здешние летчики или совсем неизвестные. Все равно главную скрипку в выполнении правительственного задания ведет он, Телюков! Его фамилия известна в Москве!
День, когда должны были "выбросить" последний, девятый бомбардировщик, выдался облачным, пасмурным. Уже и сюда, на край юга страны, донеслось дыхание осени. У подножия Копет-Дага седыми полосами стлался туман.
Ночью пустыню окропил дождь.
Нижний край облачности находился на высоте семьсот-восемьсот метров. Слишком низко. Ту-2 надо было вывести выше. Там, в заоблачных просторах, катапульта выбросит летчика, и он с парашютом устремится вниз сквозь облачность. Появится над землей как привидение. До чего жаль, что такие прекрасны полеты происходят над голой пустыней и никто этого не видит...
Заревели моторы. Последний Ту-2 взял старт. Через некоторое время он, подобно своим предшественникам, превратится в груду искореженного металла, а может быть, ветер развеет последние остатки его, ибо новое оружие истребителей обладает страшной разрушительной силой.
Все ближе и ближе барханы, видневшиеся на горизонте... Моторы были мощные, они легко тянули бомбардировщик и быстро оторвали его от бетонки. Летчик убрал шасси. Самолет, почуяв облегчение, энергичнее набирал высоту и за несколько минут приблизился к облакам.
- Я - Дракон. Авиагоризонт проверил. Разрешите пробивать облачность? - радировал Телюков на стартовый командный пункт.
- Я - Верба, пробивайте, - ответил полковник Слива.
Самолет нырнул в облака. В наушниках слышались позывные и кодовые сигналы, летевшие в эфир из командных пунктов и с бортов самолетов-истребителей. Штурман соседнего КП только что поднял пару истребителей с аэродрома полка Удальцова и вел их на рубеж встречи м Ту-2. Какой-то "Банан" требовал от летчика, перехватывавшего в стратосфере скоростную цель, сбросить подвесные баки с топливом, чтобы увеличить скорость.
Интересной стала авиация! Пошла в облака, поднялась в стратосферу. А операторы и штурманы спускаются в подземелье, чтобы видеть в небе самолеты... И не только видеть, но и определять направление полета, скорость, высоту.
Телюков внимательно наблюдал за приборами, особенно за авиагоризонтом. Огромное достижение человеческого разума этот прибор! Вошел летчик в облака, и уже невозможно определить, где земля, где небо - вокруг один серый туман. А авиагоризонт неизменно показывает положение самолета относительно земли. Накренился самолет влево или вправо - авиагоризонт тут же сигнализирует. Он же показывает, куда летит самолет - вверх или вниз. Чудесно свойство этого прибора!
В кабину ударил ослепительно яркий луч. Облака остались внизу. Высотомер показывал пять тысяч шестьсот метров. Телюков поворачивает самолет на заданный курс, регулирует автопилот.
- Дракон, вы приближаетесь к своему квадрату, - передал штурман Гришин.
- Дракон вас понял.
Отрегулировав автопилот, он выкрутил часы, положил их в карман и начал готовиться к катапультированию.
- Я - Дракон. Я - Дракон. Оставляю самолет.
- Я - Верба. Оставляйте.
- Оставляю. Я - Дракон. У меня все. Все.
Телюков поглядел вниз, где клубились рваные серые облака. Между ними синели "колодцы". Какие же они глубокие! Земли не видно. "А что, если не раскроется парашют? - мелькнула мысль. - Эге, Филипп Кондратьевич, какая чепуха лезет тебе в голову! Стыдился бы, ведь ты летчик, черт побери!"
Так, приободряя себя, Телюков разъединил колодку переходного шнура, соединяющего радиостанцию со шлемофоном, поставил ноги на подножки сиденья, плотно прижался к спинке, зажмурил глаза, сжал губы, напрягся весь и энергично нажал правой рукой на рычаг стреляющего механизма.
- Пошла!
Телюкова, однако, не выбросило из кабины.
Он еще раз нажал на рычаг.
Катапульта не стреляла.
Сохраняя прежнюю позу, летчик напряженно ждал, подсчитывая секунды: одна... две... три... пять...
Не стреляет. Осечка, что ли?
Тем временем пара атакующих истребителей приближалась к Ту-2. Две-три минуты - и истребители откроют по бомбардировщику уничтожающий огонь. Телюков растерялся. "Все, Филипп Кондратьевич, твоя песенка спета", - будто сама смерть прошептала над его ухом эти зловещие слова. Тело обмякло, стало влажным. Но это длилось мгновение. Собрав всю свою волю, летчик молниеносно соображал, как спасти свою жизнь. Прыгать через борт? Уже не успеет выбраться, кроме того, можно зацепиться и повиснуть в воздухе. Послать ракету? Но ракетница в сумке, а сумка зашнурована.
И вдруг осенила мысль: "Радио!" Телюков хватает шнур, соединяет колодку, кричит:
- Я - Дракон! Я - Дракон! Прекратите атаку! Запрещаю атаку! Я - Дракон. Я - Дракон.
Истребители - сперва один, затем другой, услышав голос "Дракона", отвернули в сторону.
- Эх вы, глухари! - крикнул им вслед Телюков, хотя истребители вовсе не оказались глухими.
- Почему не выбросились, Дракон? - спросил один из истребителей.
- Катапульта отказала.
"Катапульта отказала". Эти два слова, пущенные в эфир, ошеломили всех, кто их услышал. Ошеломили они и майора Поддубного. Вот снова неприятность. Снова жизнь летчика висит на волоске. Дело в том, что катапульта могла выстрелить каждое мгновение, и тогда гибель неминуема. Выбросит летчика без ног и без головы. Что ж посоветовать, чем помочь? Что предпринять?
Штурман Гришин сорвал с себя арматуру, бросил ее своему помощнику и бледный выбежал из землянки КП, чтобы не услышать по радио предсмертный голос Телюкова, не увидеть, как на экране радиолокатора исчезнет метка Ту-2.
"Авантюра завершилась катастрофой. Да, да, катастрофа закономерна и неминуема", - отчетливо работала мысль.
Телюков тоже осознал серьезность своего положения. Он сидел, как на бочке с порохом, под которой тлел фитиль. Взрыв - и жизни конец.
Направляемый автопилотом, Ту-2 летел над облаками.
Прошла минута - катапульта не стреляла. Минуло еще пять...
- Эх, будь что будет! - решил Телюков. Поставив ноги на педали, он выключил автопилот и взял управление в свои руки.
- Я - Дракон. Дайте пеленг, решил идти на свою точку.
Оператор радиопеленгатора дал летчику курс на точку. Что же случилось с катапультой? Об этом не так уж трудно было догадаться. Произошла осечка, пиропатрон не выстрелил. Но ведь он может выстрелить в любое мгновение... Особенно опасно при посадке. Толчок колесами о землю передастся стреляющему механизму. Если разобьется капсюль, выстрел неминуем.
"Да, твоя песенка спета", - думал Телюков. Порой его охватывало отчаяние. Руки, сжимавшие штурвал, покрылись холодным и липким потом - это было впервые в его жизни. Стучало в висках. Голова становилась временами непонятно легкой, какой-то невесомой и неощутимой.
Но присутствие духа не покидало его. Непостижимая разуму внутренняя сила, присущее ему мужество упорно преодолевало страх.
Телюков пробил облака вниз и, выйдя на приводную станцию, пролетел над стартом. Внизу как на ладони лежал авиационный городок. Вон здание клуба с высокой этернитовой крышей, вон утопает в зелени коттедж командира полка. А вон домик, в котором живет он, Телюков...
"Неужели я вижу все это в последний раз?" - невольно подумал летчик. Ослабели руки, дрогнули онемевшие колени. Сорвав с себя кислородную маску, Телюков подул в один, затем во второй шланг, надувая спасательный жилет, - все же не такой сильный будет удар о землю в случае катапультирования на посадке... Но ведь ноги на педалях...
"Э-э, да что ты, в самом деле, Филипп Кондратьевич, --обратился он к себе по привычке и перевел дух. - И не в таких переделках бывал... а ведь двум смертям не бывать... Была не была!.."
Он напряг силы, покрепче зажал в руках штурвал. Сделал первый разворот, второй. Выпустил шасси... И вот уже последний - четвертый разворот. Впереди маячит рябая будка СКП, видна у посадочного "Т" фигура стартера-финишера. Газ убран. Самолет планирует на бетонку... Выдерживание... Толчок колес о землю тихий, плавный... Самолет катится. Телюков нажимает на тормоза, удерживая педали в нейтральном положении... Замедляет бег бетонка... Еще один плавный нажим на тормоза... Самолет продолжает катиться, но уже совсем не быстро. Телюков выключает зажигание.
Все, самолет остановился. Телюков осторожно поднимается с сиденья, выбирается на плоскость.
- Черт возьми!..
До прибытия санитарной машины он успел прийти в себя. Увидев перепуганного врача, сделал попытку улыбнуться.
- Рефлексы будете проверять?.. Да, сейчас я, пожалуй, ценный экземпляр для авиационной медицины...
Солдаты-санитары помогли ему спуститься с плоскости крыла на землю. К этому времени примчалась "Победа". Из машины вышли полковник Слива, майор Поддубный и инженер, персонально несущий ответственность за подготовку Ту-2.
- Плохо готовили материальную часть, - обратился Телюков к инженеру. - Меняйте катапульту.
- Что? Что вы сказали?
- Катапульту меняйте!
Инженер изумился:
- Неужели вы и после этого отважитесь летать?
- Служба, товарищ инженер, - сказал Телюков, стараясь казаться спокойным. - Не будем же мы звать кого-нибудь из полка Удальцова, чтобы доводить начатое дело до конца. У самих пороху хватит...
Он явно храбрился.
- Хватит, хватит с вас этих полетов! - возразил обескураженный полковник.
- Пожалуй, действительно, хватит, - согласился не менее обескураженный майор Поддубный.
Телюкова увезли в поликлинику.
Спустя несколько дней он все же добился разрешения на повторный вылет. Решено было этот последний Ту-2 "выбросить" в воздух специально для молодых летчиков полка.
- Проверю, что вы за снайперы, - сказал им Телюков. - Погляжу, как вы будете защищать свою боевую честь.
- За нас не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант! - лихо ответил Григорий Байрачный. - Вот только в случае чего - незамедлительно сообщите по радио.
- Да вы все равно не попадете, если я и останусь в самолете, - подзадорил Телюков молодого летчика.
В этот раз катапульта не отказала - исправно выбросила летчика из кабины. Но девятый бомбардировщик будто и впрямь не желал погибать. Произошло нечто небывалое в истории авиации. В момент, когда Байрачный, отстрелявшись, выходил из атаки, а лейтенант Калашников готовился к ней, Ту-2 неожиданно развернулся и пошел на истребителя в контратаку. Байрачный и Калашников растерялись и обратились в бегство. Бомбардировщик - за ними. Летчики решили, что Телюков опять не выпрыгнул и теперь, разъяренный, гонится за ними, и они дали, выражаясь языком пилотов, по газам. Позадирали хвосты и помчались по направлению Кизыл-Калы.
Пролетев несколько километров, Ту-2 спикировал чуть не до земли и на бреющем полете пошел курсом на Кара-Агач. Ох и натворил бы он бед, если бы в воздух своевременно не поднялся майор Дроздов. Он догнал Ту-2 и прикончил его в каких-нибудь двадцати километрах от города.
Очевидно, Байрачный, стреляя в Ту-2, повредил автопилот.
Только этим и можно было объяснить загадочное поведение бомбардировщика, на борту которого уже не было летчика.
А уж как потешались в полку над Байрачным и Калашниковым! У них прямо-таки уши горели от стыда. Но кто же знал, что так получится?
- Мы за вас, товарищ старший лейтенант, боялись, - оправдывались молодые летчики.
- Слабодушие проявили, - сердился Телюков. - Разве это летчик, который боится чего бы то ни было? Есть приказ - бей! Бей метко, крепко, а не так, как комар крылом. Но ничего, я вас научу! В копейку будете попадать!
"Эге ж, шуми!" - мысленно соглашался Байрачный и в который уже раз принимался рассказывать однополчанам о необычном происшествии в воздухе.
- Вы понимаете, как это получилось? Вы только представьте себе! Зашел я справа, атаковал и выхожу влево. Вдруг Ту-2 энергично разворачивается прямо на меня. Я - вправо, а он продолжает разворачиваться и - за мной! Я, конечно, подумал, что Телюков не выбросился, сидит в кабине и гонится за нами, - не видишь, дескать, что я на борту!.. Ей-богу, как у Майн Рида! Там всадник без головы, а тут самолет без летчика. Ну ясно, нам уже было не до атаки. Дали мы с Калашниковым по газам - и домой. А что оставалось делать в такой ситуации?
И все, кто слушал Байрачного, покатывались со смеху.
У Телюкова собралось девять часов, которые он снял с бомбардировщиков. Сложив их в чемодан, он отправился в техсклад.
- Получай и приходуй государственное имущество, - сказал он, выкладывая часы перед кладовщиком.
- Вы имеете право взять их себе, - ответил тот. - Ведь они списаны вместе с самолетами.
- Бери, бери да квитанцию выписывай, чтобы все было по закону.

Глава тринадцатая
От поликлиники к коттеджам и дальше к центру авиационного городка вела серая, еле заметная тропинка. Сколько раз в день поглядывала Бибиджан на эту тропинку! Покажется вдалеке фигура офицера в коричневой кожаной куртке и синих бриджах - екнет девичье сердце. Он? Нет, не он. Досада и грусть охватывают девушку. Не возвращается к ней Гриша: как ножом отрезал.
Несколько раз дежурила Бибиджан на аэродроме в санитарной машине. Видела Григория, следила из кабины за каждым его шагом, не отрывала глаз от самолета, на котором он летал. Знала и бортовой номер самолета - "017"... А он, Гриша, перестал замечать ее. Не подойдет, не скажет, как некогда говорил ласково: "Биби, серденько мое!" Никто до него так не зазывал ее. Боже, какие теплые и нежные слова!
Она не расставалась с его фотографией. Достанет и глядит, глядит на улыбающееся лицо. Хочется и самой улыбнуться в ответ... Улыбнется, и тотчас слезы заволакивают глаза.
Как-то дежурный фельдшер, вернувшись вечером с аэродрома, сказал, что какой-то летчик, кажется из молодых, выбросился где-то над горами. Полдня искали - не нашли.
Бибиджан охватило страшное предчувствие.
- Какой же это летчик? Как его фамилия?
- Брачный или Барачный, что-то вроде этого.
- Байрачный? - Бибиджан вся похолодела.
- Во-во!
Фельдшер был новый, мало кого знал в полку.
Девушка закрыла рукавом халата глаза. Фельдшер что-то спрашивал - она ничего не соображала. Все тело как-то обмякло, в висках стучало, звенело в ушах... Выбросился... Полдня искали...
Бибиджан мучительно думала, как помочь своему любимому, и вдруг ее осенило: Гришу может найти и спасти старый Бояр со своими сыновьями и внуками. Он много лет провел в горах, знает там каждую тропинку, каждое ущелье.
Девушка накинула на голову платок и побежала к коттеджам. Там живет ее земляк Артыков. У него есть мотоцикл. Не так уж много времени нужно, чтобы добраться до аула, попросить Бояра...
Старший техник-лейтенант возился со своим мотоциклом, разложив на земле сумку с инструментом. Бибиджан, подбежав к земляку, тяжело перевела дыхание.
- Товарищ командир! Рустам! Слышишь, Рустам, у тебя мотоцикл. Поезжай в аул, скажи старому Бояру... Там в горах - Григорий... Рустам, - Бибиджан рыдала.
Артыков пытливо поглядел на землячку, прищурив и без того узкие глаза.
- Рустам, я тебя умоляю, ты ведь добрый, Рустам!
Артыков вытер руки, ласково коснулся локтя Бибиджан.
- Это твой любимый? Почему же сразу не сказала? Я сейчас же поеду в аул. Весь колхоз выйдет в горы. Будь спокойна, Бибиджан. Григория обязательно найдут.
- Как ты добр, Рустам! Я буду любить тебя всегда...
- О, Бибиджан, у тебя есть кого любить. Ты только успокойся.
Артыков вошел в дом, переоделся, снова вышел.
- Я мигом, Бибиджан. - Он нажал на педаль, мотоцикл затрещал, обволок дымом заднее колесо. Артыков вскочил на мотоцикл и помчался по улице. Свернув на дорогу, скрылся за коттеджами. Бибиджан села на скамейку, оперлась спиной о забор. Неужели не разыщут Гришу? Не может быть! Старый Бояр найдет. Он знает горы. Он привезет Гришу на верблюде, и она, Бибиджан, никогда больше не скажет своему ненаглядному ни одного резкого слова. Они поедут в аул в гости... а затем... Гриша возьмет отпуск и увезет ее, свою Бибиджан, на Украину, где течет Днепр, о котором так много чудесных песен знает Гриша. Там нет песков. Летом берега покрыты зеленым ковром, а зимою - белым...
В свежем вечернем воздухе глухо зафыркал двигатель гарнизонной электростанции. Вспыхнули окна коттеджей, отбрасывая на улицы бледные снопы света. А Бибиджан все сидела и мечтала о счастливом путешествии на далекую Украину...

В район аварии или катастрофы - это было пока неизвестно - полковник Слива отрядил на автомобилях две группы во главе с офицерами. Одна из них должна была осмотреть северные склоны хребта, вторая - южные. Каждая группа располагала портативной радиостанцией. По последним сведениям, южная группа, возглавляемая техник-лейтенантом Максимом Гречкой, форсировал перевал, а северная, разбившись на подгруппы, разбрелась по ущельям.
Когда на землю упали сумерки, в район аварии вылетели на двухместном учебно-боевом самолете старший лейтенант Телюков и лейтенант Скиба. Добрых полтора часа петляли они над горами, заглядывая буквально во все ущелья, присматриваясь, не мигнет ли где-нибудь лучик электрического фонарика. Но Байрачный не подавал сигнала. Гнетущая и мрачная тьма окутывала горы. Только в аулах, расположенных далеко за пределами зоны стрельб, теплились скудные огоньки.
Через несколько минут на розыски вылетел майор Дроздов и тоже вернулся ни с чем. Его сменил замполит Горбунов. После всех, уже почти на рассвете, в самолет сел майор Поддубный. В ущелья заползал зыбкий туман. Если бы даже и сигналил летчик, все равно с борта самолета ничего не увидишь.
Розыски не привели ни к чему.
В десять утра южная группа сообщила по радио: "Найдены обломки самолета".
Полковник Слива передал об этом по команде. Оттуда вылетела в Кизыл-Калу группа инженеров и летчиков-инспекторов для расследования причин катастрофы. Позвонил по ВЧ генерал-майор Щукин.
- Что там у вас такое?
- Лейтенант Байрачный либо потерпел аварию, либо это катастрофа, товарищ генерал. Найдены обломки самолета. Летчик пока не обнаружен.
- Какие упражнения выполнял Байрачный?
- Стрелял.
- Какие-нибудь сведения были?
- Абсолютно никаких. Отстрелялся, должен был возвращаться на аэродром и вдруг умолк.
- Усилить розыски.
- Есть, товарищ генерал!
Не успел Семен Петрович положить трубку, как радист принес очередное донесение группы розыска. Максим Гречка извещал: "На обломках самолета обнаружены следы крови".
Все ясно: Байрачный погиб.
Семен Петрович схватился за сердце...
Майор Гришин тоже схватился, но не за сердце - на этот раз оно не дрогнуло, - а за летную документацию. И не для того, чтобы подтасовать, подогнать ее в соответствии с "методическими указаниями" в отношении организации полетов и таким образом в какой-то мере оправдаться перед комиссией. Наоборот, он искал в этой документации что-нибудь такое, что усугубило бы виновность майора Поддубного.
И нашел.
Поддубный готовил молодых летчиков к стрельбе и проводил ее над горами на недопустимо малой высоте. Он нарушил методические указания, явно пренебрегая инструкцией по эксплуатации зоны стрельбы. Вполне допустимо, что Байрачный, очутившись в аварийной ситуации, не успел своевременно катапультироваться. Возможно, что его, уже мертвого, выбросило из кабины.
"Ну все, голубчик, лопнула твоя полководческая слава, лопнула как мыльный пузырь, - злорадствовал Гришин. - За катастрофу по головке тебя не погладят. Не видать тебе должности заместителя командира как своих ушей! Гляди - еще и звездочку майора снимут с погон. Ходить тебе в капитанах да звеном командовать! Тогда ты постоишь передо мной навытяжку! Я уж обо всем доложу комиссии: и о посадке эскадрильи Дроздова, и о предпосылке к катастрофе, которая произошла с Телюковым, и о Ту-2, который едва не врезался в город, и о романе с дочерью командира - обо всем!"
Тяжелым камнем легло на душе Поддубного сообщение о гибели молодого летчика. Он чувствовал себя виновным, ведь он на самом деле пустил буксировщик на малой высоте. Хотелось быть ближе к реальной боевой обстановке - не исключена ведь возможность, что противник попытается пройти над горами на малой высоте, - а тут вот что получилось. Погиб человек...
Значит, он, Поддубный, перегнул палку, и тут, кажется, Гришин прав...
Но что же произошло в полете?
Что произошло? Этого лейтенант Байрачный и сам не мог понять. Он стрелял в мишень, которую буксировал реактивный бомбардировщик. Метко попал с первой же атаки - поврежденная мишень перевернулась вверх колесами, завертелась на росе, как узелок на туго натянутой нитке.
Поскольку мишень оказалась сильно поврежденной, экипаж бомбардировщика запретил дальнейшие атаки, и Байрачный, развернувшись над горами, взял курс на аэродром. Вдруг "миг" резко содрогнулся, будто по нему ударили молотом, на левой плоскости вздыбилась обшивка.
"Авария", - молниеносно промелькнуло в голове летчика. В то же мгновение, не теряя ни секунды, он сбросил аварийно фонарь кабины и катапультировался уже в тот момент, когда самолет заваливался на крыло.
Молниеносная быстрота, с которой выбросился из кабины молодой летчик, была результатом длительных тренировок, проводившихся под руководством командиров.
Летчик спускался на парашюте. Навстречу ему угрожающе поднимались черные шпили скал. Справа одиноко торчала колонноподобная гора, подножие которой было усеяно свежими обломками глыб. Это были последствия землетрясения.
Байрачный угодил в тесное ущелье, над которым с обеих сторон террасами свисали каменные глыбы. За одну из них зацепился купол парашюта. Летчика рвануло в сторону, ударило о камни. Он рассек себе правое колено, ушиб плечо и завис над бездной, покачиваясь на стропах.
Байрачный знал: командир полка немедленно вышлет летчиков на розыски. Но вряд ли они обнаружат его здесь, под скалистым козырьком, куда не достигают даже солнечные лучи. Надо ка-то подыматься вверх. И он, превозмогая боль в колене и в плечевом суставе, стал подниматься по стропам. Срывался, зависал и снова, собравшись с силами, карабкался, хватаясь руками за шелковые скользкие стропы. Наконец выкарабкался все же на глыбу, сел, достал индивидуальный пакет, перевязал рану.
Отдохнув немного, летчик начал соображать, как подняться на вершину горы, где его могли бы заметить летчики или откуда можно было бы спуститься вниз и добраться до аэродрома пешком.
Подходящего места, однако, не оказалось. Оставалось одно: резать стропы и связывать веревку с тем, чтобы закинуть петлю за каменный выступ, висевший над головой.
Так Байрачный и сделал. Но нелегко оказалось забросить петлю. Попытка за попыткой заканчивались неудачей. Один раз летчик чуть не слетел со скалы в пропасть: каменный выступ, за который зацепилась петля, сорвался и с грохотом покатился вниз.
Байрачный еще раз осмотрел скалу, на которой сидел, и нашел небольшой карниз. Если по этому карнизу пройти немного влево, то можно обойти висящий над головой выступ и путь к вершине горы будет открыт.
"А если сорвусь?" - спрашивал себя Байрачный, с ужасом поглядывая на глубокое дно ущелья.
И все же решил рискнуть. На всякий случай один конец веревки привязал к куполу парашюта, а другой - к ремню. Шаг за шагом, ощущая неуемную дрожь в коленях, он передвигался по карнизу, пока наконец не очутился на естественной площадке, откуда начинался пологий, с множеством таких же площадок и каменных выступов подъем к вершине горы. Здесь летчик обрезал веревку, навсегда таким образом распрощавшись со своим верным другом - парашютом.
Гора, на которую взобрался Байрачный, имела со всех сторон почти отвесные стены. Спуститься с нее было совершенно невозможно, и летчику ничего не оставалось, как сидеть и ждать помощи.
Полчаса спустя над горами показался первый самолет. Байрачный замахал руками, дескать, сюда, сюда давай! Летчик не заметил его. "Миг" походил, покружился в стороне и улетел. То же самое повторилось и со вторым самолетом, и с третьим. Последний пронесся почти над самым ущельем, громом прогремел в горах, вызвал стоголосое это за далекими утопающими в солнечном мареве хребтами.
- Да вот я, сюда! - надсадно кричал Байрачный, как будто его могли услышать.
В небе появился легкомоторный Як-12. Подобно пчеле, порхающей с цветка на цветок, опускался он в ущелья и снова взвивался над горами. Издалека и вправду Як-12 напоминал пчелу - распростерты крылья, свисающие ноги...
- Ну сюда! Ко мне! - манил "пчелу" Байрачный.
День постепенно угасал. Сгущались темные, как серебро с чернью, тени в ущельях. Поблекла последняя киноварь заката. На светлом небе затеплились волшебные огоньки звезд.
Все сильнее мозжила раненая нога. Каждый шаг отдавался в плечо.
Снова над горами загрохотали самолеты, мигая разноцветными бортовыми огнями. Будь сейчас у Байрачного ракетница - быстро разыскали бы его. К сожалению, у него не было при себе даже электрического фонарика. А сколько раз и командир полка, и командир эскадрильи, и командир звена твердили летчикам: "Берите с собой в полет фонарики". Считая, что фонарик при полетах днем совершенно не нужен, Байрачный не взял его в этот полет. Вот и выходит теперь боком его непослушание. Стой и хлопай глазами. Найти-то найдут, но уж и всыплет командир за разгильдяйство.
Байрачный, будучи уверен, что командир выслал на розыски пешие команды, изредка стрелял из пистолета, обозначая свое местонахождение.
И только наутро увидел ракету, пущенную в ответ теми, кто производил розыски.

Бибиджан осталась ночевать в поликлинике. Расчет был прост: если Гришу найдут - обязательно привезут сюда, а она встретит его.
Она легла на диване у раскрытого окна, прислушиваясь к гулу самолетов. Только на рассвете задремала. Разбудил ее чей-то зычный голос:
- А ну-ка, поживее, а то сейчас должен прибыть вертолет. Да не забудьте прихватить с собой все, что необходимо для первой помощи.
Медсестра узнала по голосу старшего лейтенанта Телюкова.
- Я человек штатский. Никогда не летал, - возражал дежурный врач-стоматолог. - Вызывайте военных.
- Так какого же лешего вы здесь сидите! - возмущался Телюков.
Бибиджан поднялась. На дорожке, постеленной вдоль коридора, играли солнечные зайчики. Летчик курил, синий дымок тянулся к распахнутому окну.
- Не полечу, - твердил врач. - Вызывайте военных.
- Я полечу! - вызвалась Бибиджан, сразу догадавшись, за кем собираются лететь.
Телюков покосился на медсестру.
- Нужен врач, а вы...
- Я все умею...
Медсестре повезло - послышался гул вертолета. Времени оставалось в обрез. Телюков вынужден был согласиться:
- Ладно, полетели!
Бибиджан накинула через плечо санитарную сумку, вышла вслед за Телюковым, села в NoПобеду".
- Нашли Гришу? Он ранен? Тяжело? - засыпала она вопросами летчика.
Телюков ехидно прищурил левый глаз и присвистнул:
- Эге, сестричка! Плюньте мне в глаза, если вы по уши не влюблены в Байрачного.
- А он жив?
- Теперь мне понятно, - продолжал Телюков, - почему вы так испугались своих земляков, приезжавших на "Москвиче". - Телюков ближе пододвинулся к медсестре. - Биби, а ведь вы прехорошенькая, ей-богу! Я не раз приглядывался к вам... Но если вы любите другого.... Эх, Биби, а мне вот не везет! - И уже серьезно начал перед ней изливать душу. - Грубый я какой-то, шелопутный...
Бибиджан успокоилась. Если бы с Гришей случилось что-нибудь серьезное, летчику было бы не до шуток.
На аэродроме они пересели в вертолет, в котором находились уже лейтенанты Скиба и Калашников и двое солдат. Одного из них Бибиджан уже знала. То был Баклуша, тот самый Баклуша, которого она по ошибке угостила спиртом. Увидя медсестру, Баклуша что-то прошептал на ухо товарищу, и оба весело ухмыльнулись.
Бибиджан никогда не приходилось летать на самолете, да и в вертолет она попала впервые. И когда над головой зашумели мощные крылья и вертолет поднялся, как лифт, девушка почувствовала страх. Бледная и встревоженная, поглядывала она то на офицеров, то на солдат. Но из спокойствие благотворно повлияло на нее. Вскоре и она успокоилась, повернулась к окну, загляделась на землю. Широкий и необозримый аэродром лежал теперь среди песков маленькой полоской, по сторонам которой выстроились игрушечные самолетики. Вдали виднелась Кизыл-Кала. Коттеджи напоминали оброненные кем-то спичечные коробки...
Вкоре и аэродром, и городок затерялись среди песков, тронутых позолотой утреннего солнца. Внизу показались горы. Сперва низкие, приплюснутые, с отлогими склонами, затем высокие и скалистые, между которыми зияли глубокие провалы. Вдали горы сливались в сплошную темно-синюю массу, из которой смутно проступали многочисленные конусы и пирамиды. Порой между ними проплывали нежные, как дымок, облака.
Вертолет поднимался все выше и выше, но горы не отступали. Казалось, и они подымались вслед за машиной, стремясь зацепить ее своими остроконечными вершинами. При одной мысли об этом у Бибиджан замирало сердце.
Телюков поглядывал то в окно, то на карту, разложенную на коленях. Бибиджан недоумевала, как он ориентируется в этом беспорядочном нагромождении гор? Должно быть, много надо знать и уметь летчикам! И каким нужно быть мужественным, чтобы не бояться летать здесь...
- Слева ракета! - сообщил Телюков летчикам вертолета, сидящим впереди в остекленной кабине.
- Где? - Бибиджан поспешно припала к окошку.
Вертолет обогнул высокую, как колонна, скалу и начал спускаться.
- Вот он, вот он, голубчик! - Телюков показывал куда-то вниз.
- Да где же? - засуетилась Бибиджан и вдруг увидела на вершине горы фигуру человека.
"Гриша... Машет руками... О, любимый мой! Но как же нам добраться до тебя?"
Из-под ног уходил пол - вертолет снижается. Вот он совсем низко повис над горою. Бибиджан видит на Гришином лице улыбку.
Счастлив и рад, что нашли! А рад ли будет неожиданной встрече?
Распахнули дверь. Солдаты крутят лебедку, разматывают лестницу-трап. По ней спускается Телюков. Байрачный что-то кричит ему. Вот они уже обнялись. А вертолет подпрыгивает как ретивый конь.
Телюков подводит Байрачного к трапу, привязывает ремнем.
- Давай! - показывает жестом.
Солдаты и офицеры крутят лебедку. Туго наматывается трап на барабан.
- Держите, - говорит Скиба товарищам и протягивает за борт руку.
Показалась голова в шлемофоне. Григорий, как всегда, улыбается...
Солдаты снова спускают трап - для Телюкова. Байрачный садится на скамейку и только теперь замечает Бибиджан.
Он молча глядят друг на друга. Он видит ее измученное лицо, и острая жалость заливает сердце.
- Биби!
- Гриша! Живой..
Она переводит взгляд на его ногу, на разорванную штанину и марлю с пятнами крови.
- Сейчас я сделаю перевязку.
Байрачный пододвинулся к ней и нежно сжал ее маленькую руку.
Телюкова не поднимали лебедкой - он взобрался сам.
- Крепости не сдаются! - бодро крикнул он, забираясь в вертолет. - А знаешь, Григорий, кто тебя сбил? Орел. Орел врезался в самолет. Перья и когти нашли в обломках самолета.
- Да ну? - удивился Байрачный.
- Честное слово! А тебя все считали погибшим. Ведь на обшивке самолета обнаружили кровь. А Бибиджан, знаешь... - Телюков подсел к Байрачному, - сама изъявила желание лететь за тобой. Врач побоялся, а она полетела. Чертовски счастливый ты, Григорий!
- Это правда, Биби? - спросил летчик.
- Правда, - ответила смущенная девушка. - Я и колхозникам передала, чтобы ехали искать тебя.
И в то время, как вертолет, оставив позади горы, спускался на равнину, рядовой Баклуша заметил караван верблюдов, двигавшийся к Копет-Дагу.
- Это, вероятно, и есть земляки Бибиджан? - заметил лейтенант Скиба.
- Они! Конечно они! - ответила Бибиджан и не ошиблась. Но каково же было удивление старого Бояра и его сподвижников, когда из вертолета, который приземлился возле каравана, вышла Бибиджан.
Она сказала, что летчика уже нашли, поблагодарила Бояра и попросила его повернуть обратно.
Байрачного тотчас по возвращении на аэродром отправили в поликлинику.
А когда в конце дня лейтенанты Скиба и Калашников пришли навестить друга, Абрам Львович сказал сердито:
- Нет его здесь. В авиационный госпиталь уехал и медсестру самовольно увез.

Глава четырнадцатая
Командира полка и его помощника по огневой и тактической подготовке вызвали к генералу Щукину. Вылетели они из Кизыл-Калы на двухместном учебно-боевом самолете.
На аэродроме пересели в специально поданную им "Волгу".
- Ого, нас встречают, как Героев Социалистического Труда, - не без удовольствия заметил Семен Петрович.
Покачиваясь на мягком сиденье "Волги" и посасывая свою неразлучную трубку, он делал самые различные предположения относительно причины этого вызова. Для "протирки" как будто никаких оснований не было. Полк успешно наверстывал упущенное. Правда, авария все же произошла, но ведь в этом никто не повинен. Но от кого не зависящая случайность - самолет напоролся на орла.
- А вы какого мнения, Иван Васильевич? - в который раз допытывался Семен Петрович. - Похоже на то, что вас назначат моим заместителем.
- Вряд ли, рановато еще повышать меня в должности. А с вас, конечно, должны снять взыскание.
- Почему рановато? Я ходатайствовал за вас, Иван Васильевич, и комдив не возражал, - признался Семен Петрович.
- Спасибо, товарищ полковник, за заботу обо мне, но не будем гадать заранее, а то еще просчитаемся.
- Это верно. Приедем - узнаем.
Пропуска в штаб были заказаны и выписаны. Пройдя в гардеробную, офицеры почистили обувь, привели себя в порядок и, поднявшись на второй этаж, пошли по коридору к кабинету генерала. В приемной их встретил адъютант, стройный, подтянутый лейтенант.
- Садитесь, пожалуйста, - обратился он к полковнику. - Я сейчас доложу генералу о вашем прибытии.
Долго ждать не пришлось.
- Прошу вас, товарищ полковник, - сказал адъютант, выйдя в приемную. А вы, товарищ майор, немного подождите.
Семен Петрович приосанился и бодро зашагал к генералу.
- Товарищ генерал, полковник Слива по вашему приказанию прибыл!
Генерал подал руку, приподнявшись над столом, внимательно оглядел полковника и указал на кресло. Прежде чем начать разговор, он снял очки, положил их перед собой на бумаги и спросил:
- Как чувствует себя лейтенант Байрачный после вынужденного оставления самолета?
- Ничего, товарищ генерал. Был на проверке в авиационном госпитале. Все в порядке. Мы уже провезли его на "спарке". Летает нормально.
- Молодец, не растерялся. Хороших летчиков воспитываете, полковник. Да вы сидите, пожалуйста. Ну, а майор Гришин как? Все воюет против Поддубного?
- Да, они не в ладах.
- Получили мы письмо от Гришина. Жалуется на Поддубного. Толковал я здесь по поводу этого письма. Вздор и клевета. Гришин оказался трусом и перестраховщиком, кроме того, начал еще сплетничать. Решено вызвать его на партийную комиссию. А я, по своей командной линии, решил убрать его из полка. Худую траву - с поля вон. А вы какого мнения?
- Гришина лучше было бы использовать как штурмана наведения. В штурманских расчетах он силен.
- Это верно?
- Совершенно верно, товарищ генерал. У нас в полку называют его Лобачевским.
- Не слишком ли? Лобачевский был не только великим математиком, но и прекрасным педагогом. А Гришин, насколько мне известно, обучать не умеет. Его помощник ведь не сумел навести на меня перехватчика!
- Вам виднее, товарищ генерал. Но в штурманских расчетах Гришин силен. Это подтвердит каждый.
Генерал задумался. На его широком лбу образовались три параллельные морщины.
- Хорошо, посоветуюсь еще со штурманами. Возможно, что переведем Гришина на КП дивизии.
Полковнику Сливе было приятно, что генерал похвалил его за Байрачного. И не только приятно. После этой похвалы он чувствовал себя вполне уверенно. "Протирки" не будет. Ясно одно: раз Гришина снимают, заместителем станет Поддубный. За тем, очевидно, его и вызвали сюда. Но одно несколько смущало и настораживало Семена Петровича - уж больно как-то пристально поглядывает на него генерал. Семен Петрович чувствовал, что генерал еще не коснулся самого главного.
И предчувствие не обмануло его.
- А вам, Семен Петрович, не надоело еще в полку? Кажется, давно командуете?
- Так точно! - У Семена Петровича екнуло сердце.
- Да, засиделись, очень засиделись.
"Или повышение, или отставка", - промелькнула мысль.
- Засиделись, - повторил генерал, вертя в руках очки. - А как вы, Семен Петрович, посмотрите на то, если мы переведем вас в штаб заместителем начальника отдела?
Видя, что его предложение обескуражило полковника, командующий предложил ему хорошенько подумать, поразмыслить наедине.
- А потом заходите. В любой момент заходите, Семен Петрович!
Полковник Слива понял, что вопрос о нем решен заранее. Оставалось одно: либо соглашаться с этим решением, либо подавать в отставку.
- Да, пожалуй, я подумаю, - ответил полковник.
- Вот и хорошо. Только вы, Семен Петрович, не волнуйтесь, не переживайте. Гнать мы вас не собираемся. Кстати, я вчера подписал приказ о снятии с вас взыскания.
Эти слова подбодрили полковника. Однако - штаб... Нет, ни в коем случае! В штаб он не пойдет...
Майор Поддубный, который ожидал в приемной своей очереди, не мог не уловить на лице своего командира растерянности и озабоченности. И по тому, с какой неловкой поспешностью полковник, выйдя из кабинета генерала, шарил по карманам, ища свою трубку, он понял, что произошло что-то необычное. Он намеревался спросить полковника, но тотчас же услышал из уст генерала свою фамилию. Генерал вызвал его сам, минуя адъютанта.
С тяжелым сердцем зашагал Семен Петрович по коридору, попыхивая спасительной трубкой. Штаб, отставка - вот слова, которые вертелись на уме. Он решительно не знал, какому из них отдать предпочтение. Оба они приносили ему боль и обиду.
Выкурив трубку, он набил ее вторично. Поддубный все еще находился там, за массивной дверью кабинета генерала. Наконец он вышел из приемной.
- Ну что? - поспешил к нему полковник.
- Можете поздравить меня, Семен Петрович.
- Заместителем назначили?
Поддубный заколебался: сказать или нет? Пожалуй, лучше сразу сказать.
- На командира полка представляют.
- Правда? - искренне обрадовался полковник. - В Кизыл-Калу?
- Якобы да.
Полковник пожал майору руку и, оставив ему горящую трубку, поспешил в кабинет генерала.
Добрых полчаса, если не больше, ожидал Поддубный полковника. За это время он успел побывать в отделе боевой подготовки и в инженерном отделе, выяснил интересовавшие его вопросы, а полковник все еще не выходил от генерала. Наконец он появился в приемной. Лицо у него было какое-то растерянное. Он то улыбался в свои пышные, тронутые изморозью усы, то мрачнел как туча.
Всю дорогу до самого аэродрома молчал, курил не переставая трубку за трубкой.
Когда они вышли из машины и остановились возле самолета, он сказал с плохо скрытой обидой в голосе:
- А меня все же отстранили...
Поддубному было жаль Семена Петровича. Хотелось в эту минуту сказать ему что-то теплое, успокаивающее, но не находились нужные слова.
Инженер доложил полковнику, что самолет готов к вылету, осмотрен и заправлен, но придется малость обождать, пока оформят документацию. Семен Петрович взял своего, теперь уже, можно сказать, бывшего помощника под руку, провел шагов десять.
- Да, отстранили. - Полковник тяжело вздохну. - Оно-то, собственно, уже пора. Годы, Иван Васильевич, годы! Но есть и радость у меня: полк, который для меня дороже всего на свете, я передаю в надежные руки. Разве это не радость для меня, старого полкового служаки?
- Спасибо вам, Семен Петрович, за такое доверие, - взволнованно произнес Поддубный. - Постараюсь быть достойным его.
Полковник пристально поглядел своему преемнику в глаза.
- А теперь скажи мне, Иван Васильевич, всю правду, без околичностей... что там у вас с моей дочерью? Только давайте начистоту.
Поддубный, не ждавший такого вопроса, заметно растерялся:
- Боюсь, Семен Петрович, нанести вам еще один удар.
- Говорите, только всю правду.
- Кривить душой, Семен Петрович, не умею. Я давно собирался... Вот и прошу вас как отца и командира. Я люблю вашу дочь. Будет ли она счастлива со мной - это как получится, но любить ее и уважать - обещаю вам как отцу.
Поддубный заметил, что его слова не удивили и не огорошили полковника.
- Вот сукин сын... Кругом обскакал. Так давай же я тебя расцелую, разбойник!
Старый Слива обнял Поддубного, поцеловал крепко и смахнул непрошеную слезу.
- Годы, Иван Васильевич, годы! Я уже свое отлетал и засиделся в полку. Но ты посоветуй, как все-таки быть? Предлагает генерал солидную штабную должность. Как видишь, не гонят старика. Так вот, идти или, может, и впрямь пора уже, как настаивает Харитина Львовна, карасей ловить в родной Ворскле?
Поддубный размышлял. Помолчав, он сказал:
- Если предлагают, послужите еще. У вас ведь огромный опыт, Семен Петрович! И душа у вас богата...
Совет пришелся полковнику по душе.
- Спасибо тебе, сынок, а теперь вези меня домой.
Через несколько минут они вылетели.
Семен Петрович нет-нет да и скажет какое-нибудь слово по СПУ.
- Ты у меня теперь второй сын-летчик! А Лиля же как, будет кончать институт?
- Обязательно, - ответил Поддубный, следя за приборами.
На Кизыл-Калымском аэродроме их ждал с машиной Челматкин. Из самолета - в машину, из машины - в коттедж.
- А ну, жена, погляди-ка, какого зятя я привез тебе! - воскликнул Семен Петрович, переступая порог своего дома. - Приготовь-ка нам чего-нибудь! Да побыстрее.
- Какого зятя, что ты мелешь, батюшка! - недоумевающе переспросила Харитина Львовна, выходя из кухни и сталкиваясь на пороге с Поддубным. - Ой, простите, Иван Васильевич!..
- Лиля! - позвал полковник. - Иди сюда!
Лиля вышла из комнаты. В лице ее не было ни кровинки. Очевидно, она слышала слова отца.
- Любишь его? - строго спросил Семен Петрович.
- Люблю...

Неделю спустя все формальности с передачей и приемом полка были окончены. Полковник Слива попрощался со своими подчиненными перед строем. Но этого ему показалось мало. Ходил и прощался с каждым отдельно. И редко дело ограничивалось пожатием рук. "Прощай, дружок!" - скажет Семен Петрович, тут же растрогается, сгребет в охапку своими сильными руками летчика или авиационного специалиста и давай целовать, щекоча его пышными усами, которые как будто еще больше за это время побелели.
В тот день, когда за ним должен был прийти транспортный Ли-2, Семен Петрович посетил стартовый командный пункт, над которым реял флаг Военно-Воздушных Сил.
Проходили полеты. Истребители взмывали парами, звеньями, группами. Эскадрилья майора Дроздова поднялась в воздух в полном составе.
Далеко в поле, среди барханов, на искусственном бугре вертелась антенна радиолокатора.
Полетами руководил майор Поддубный. Он сидел за столиком и держал в руках трубку микрофона, которую столько лет неизменно держал в своих руках Семен Петрович.
Выполнив задание, летчики возвращались на аэродром.
Только что приземлилось звено старшего лейтенанта Телюкова. Теперь он уже не старший летчик, а командир звена. Возмужал, стал гораздо серьезнее. Отличный вырастет из него авиационный командир!
Телюков направился на СКП. Издали видно: задание выполнил успешно - лицо сияет.
- Товарищ полковник, разрешите обратиться к майору Поддубному, - вытянулся перед Семеном Петровичем Телюков.
- Обращайтесь.
- Товарищ майор, задание выполнено! Бомбардировщики перехвачены и атакованы.
Поддубный пожал Телюкову руку.
- Отлично действовали, старший лейтенант! Объявляю вам благодарность.
- Служу Советскому Союзу!
Над аэродромом журавлиным клином промчалась эскадрилья Дроздова. Как на параде! До чего все-таки красиво! Дроздов, за ним, чуть поодаль, его ведомый, затем ведущий второй пары, и так, один за другим, самолеты заходят на посадку.
- Посадочные щитки и шасси выпущены, - докладывает солдат-наблюдатель.
Вскоре прибыл на СКП и майор Дроздов.
- Товарищ полковник, разрешите...
- Обращайтесь, обращайтесь, - не дал закончить фразу полковник. - Я уже здесь не хозяин.
- Товарищ майор, задание выполнено!
Авиационные специалисты и воины обслуживающего подразделения тем временем подготавливали самолеты к повторным вылетам. Работа на аэродроме проводилась с точностью часового механизма.
Но вот над аэродромом появился транспортный самолет.
"Это за мной", - догадался полковник Слива и позвонил по телефону на квартиру.
- Ты, Харитина? Выезжай, - голос его дрогнул. - Самолет прибыл.
"Как тяжело расставаться ему с полком", - с невольной горечью подумал Поддубный.
Сел Ли-2. А вскоре прибыл и грузовик с вещами. Харитина Львовна и Лиля приехали на "Победе". Солдаты перегружали вещи из машины в самолет.
Весть о том, что полковник Слива улетает, быстро разнеслась по аэродрому. И офицеры стекались к СКП. Каждому хотелось еще раз пожелать старому командиру счастливого пути, поглядеть на него. Кто знает, придется ли еще встретиться?
- Хороший человек!
- Душевный! - то и дело слышалось в толпе.
Семен Петрович спустился по ступенькам вниз и в сопровождении Поддубного направился к Ли-2. За ним потянулись все остальные. Харитина Львовна вытирала слезы и что-то говорила, обращаясь к дочери.
Вещи погружены. Через несколько минут запустят моторы. Поддубный помог Харитине Львовне подняться по трапу в самолет. Вслед за ними поднялась и Лиля. Приблизился к трапу и Семен Петрович. Поднялся на две ступеньки, повернулся, снял с головы фуражку и обвел взглядом всех присутствующих. Впереди стояли майор Дроздов, капитан Марков, майор Гришин, инженер-подполковник Жбанов, замполит Горбунов, старший лейтенант Телюков, техник-лейтенант Гречка. За ними, как в строю, стояли молодые летчики - Байрачный, Калашников, Скиба.
- Ну что ж, товарищи, - начал Семен Петрович взволнованным и слегка сдавленным голосом. - Я убываю от вас. Уверен, что мы с вами еще встретимся. Среди вас немало таких, с которыми мне довелось вместе сражаться на фронте, а есть и молодые. Вы здесь для меня все одинаково дороги и близки. Меня радует то, что среди вас нет ни одного, кто когда-нибудь не выполнил бы моего приказа. Значит, вы хорошие воины и такими будьте впредь, честно служите нашей Родине! Помните: я буду радоваться каждому успеху вашего полка и вместе с вами переживать неудачи и неприятности. Но лучше давайте служить и выполнять свои обязанности так, чтобы не было неудач!
Чуть помолчав, полковник продолжал:
- Мы, воины старшего поколения, с честью выполнили свои обязанности перед Родиной, перед народом. Будьте же достойны своих старших боевых товарищей, бдительно оберегайте небо Отчизны, будьте готовы к тому, чтобы до конца разбить врага, если он посмеет пойти на нашу страну войной.
Майор Дроздов захлопал в ладоши, и его примеру последовали все остальные.
Подождав, пока стихнут аплодисменты, полковник сказал:
- Кизыл-Кала - это красная крепость. Слышите? Красная крепость! Смотрите же, сыны мои, чтоб она оставалась и впредь неприступной, эта крепость!
Полковник решительно натянул на голову фуражку и уже собрался подняться в самолет, как вдруг вышел замполит Горбунов.
- Разрешите заверить вас, товарищ полковник, что наш полк будет первым в соединении.
- Будем первым!
Из самолета вышла Лиля. Прибрали трап. Ли-2 порулил на старт, развернулся неуклюже и начал разбег. К окошку припала Харитина Львовна. Лиля помахала ей на прощание.
Минута - и самолет оторвался от земли. Набрав высоту, он описал над аэродромом прощальный круг и медленно поплыл над песками.

С тучами и дождями пришла в Каракумы зима. Холодные и набухшие влагой облака порой опускались до самой земли, лизали шершавые гривы барханов, простирались туманами над такырами. А верхний край облачности иной раз достигал стратосферы. Но это было именно то, чего много месяцев не хватало летчикам.
На аэродроме, в клубе, в учебных классах пестрели лозунги: "Летчик-истребитель, настойчиво овладевай полетами в облаках!"
Этот лозунг, по предложению замполита Горбунова, коммунисты сделали порядком дня очередного партийного собрания, и последние два месяца учебного года летчики днем и ночью штурмовали облака, летали на перехват самолетов "противника", сдавали зачеты на классность. У кого был третий класс - тот получил второй, кто имел второй - добился первого. Старые первоклассные летчики летали в роли инструкторов.
Осуществилась заветная мечта Телюкова - он украсил свой мундир знаком летчика первого класса, а вместе с тем получил и очередное воинское звание - капитан.
- Капитан! Это уже звучит солидно! - говорил он друзьям.
По этому поводу Телюков устроил у себя на квартире небольшую пирушку. В свою рюмку Телюков опустил две звездочки - "обмыл их", чтобы ржавчина не пристала. Так полагалось.
- Ну, товарищи, - сказал он и первым осушил рюмку. Потом вынул "обмытые" звездочки, снял мундир и обратился к Байрачному:
- А ну, Григорий, прицепи-ка их туда, где им давно уже пора находиться.
Байрачный и Скиба исполнили свой "коронный" номер: спели "Где ты бродишь, моя доля..."
Семен Петрович, как и во время летнего отпуска, частенько позванивал в Кизыл-Калу Поддубному:
- Ты, Иван? - гудел его бас.
- Я, Семен Петрович, здравствуйте!
- Здоров, здоров, сын! Деревья там еще не засохли?
- Нет. Но ведь зима...
- Гляди...
Иногда трубку брала Харитина Львовна, и разговор шел о письмах от Лили, о здоровье, самочувствии, о предстоящей поездке всем семейством в отпуск на родную Полтавщину...
Кончался учебный год, и начштаба полковник Асинов все чаще и чаще садился со счетами за план-график летной подготовки и прочую летную документацию, подводил итоги, подсчитывал налет. Картина получалась довольно отрадная. Полк не только наверстал упущенное, но и перевыполнил план по главным показателям боевой подготовки. Чего доброго, еще первенство займет. Особенно показателен был для полка декабрь. Состоялись летно-тактические учения, и кизыл-калынцы перехватили все воздушные цели, не пропустили ни одного самолета "противника". Кругом сто!
Прошли слухи, что многие из летчиков представлены к правительственным наградам. Телюков, втайне мечтавший об ордене Красного Знамени, несколько ошибся. Его наградили орденом Ленина. Это была высокая и достойная оценка самоотверженного труда летчика. Слова Указа Президиума Верховного Совета он знал назубок: "За достигнутые успехи в овладении авиационной техникой и полетами в сложных метеорологических условиях, за проявленное мужество и отвагу при испытании новых видов оружия наградить летчика-истребителя капитана Телюкова Филиппа Кондратьевича орденом Ленина".
Ордена Ленина получили также комэски майор Дроздов и капитан Марков. Девять летчиков удостоились ордена Красного Знамени, а инженер-подполковник Жбанов - ордена Красной Звезды.
Правительственные награды вручал генерал-майор авиации Щукин.
Стоял погожий ясный день. Над строем реяло боевое Знамя полка. Сверкали на солнце трубы духового оркестра.
- Служу Советскому Союзу! - отвечали все, кто получал правительственные награды.
Вручив награжденным ордена, генерал поздравил весь личный состав полка с выдающимися достижениями в боевой и политической подготовке.
Церемониал закончен. Но, видимо, генерал еще что-то собирался сказать. Вот он выходит из-за покрытого кумачом стола. Весь как-то сразу нахмурившись, он пытливо оглядывает авиаторов. И вдруг, совсем не официально, а просто и искренне, даже с оттенком грусти, говорит:
- А теперь, дорогие товарищи, позвольте мне с вами проститься и пожелать новых успехов. - Помолчав, он продолжал: - Получен приказ: ваш полк должен перебазироваться в другое место. Куда - скоро узнаете.
Он приблизился к подполковнику Поддубному. Да, именно подполковнику. Он только вчера получил это звание. И замполит Горбунов уже не капитан, а майор. Генерал протянул руку Поддубному:
- Спасибо, Иван Васильевич, за службу, желаю вам всего наилучшего!
То же самое сказал генерал замполиту, начальнику штаба, комэскам. Со всеми, до последнего солдата простился генерал, каждому пожав руку.
Два дня спустя вылетели летчики. Через положенное время они были уже за тысячу километров от Кизыл-Калы. Но аэродром, где они приземлились, был только промежуточным. Заправятся самолеты топливом, поднимутся в воздух и пойдут дальше.
- Куда?
- Куда прикажут.
- Где будут служить?
- Там, где нужно Родине.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. На далеких рубежах *

Глава первая
За синей далью - снега и снега.
Внизу едва улавливается взглядом очертания материка. Слева по курсу стелется скованное льдом море, а справа простирается бесконечная гряда гор. Издалека она похожа на айсберг, постепенно сползающий в воду.
Солнце, поднимаясь над горизонтом, рассеивает свои холодные лучи по обветренным прибрежным торосам, и они вспыхивают ослепительными огнями; кажется, что по самолетам ведет огонь вражеская зенитная батарея.
Такая картина представилась летчикам, когда они, снявшись с последнего промежуточного аэродрома, завершили свое далекое воздушное путешествие.
- Внимание! Приближаемся к аэродрому посадки, - послышался в наушниках шлемофонов голос подполковника Поддубного.
Он летел в паре с замполитом майором Горбуновым, возглавляя полковую колонну. Его голос, как всегда, звучал ровно, спокойно и совсем не соответствовал тому возбужденному состоянию, в котором находились летчики на последнем этапе маршрута. Ведь какой прыжок совершили они - от дышащих зноем Каракумов до берегов студеного моря! Летели не в одиночку и не по освоенное воздушной трассе, а от одного незнакомого аэродрома к другому. Сядут, отдохнут, пока инженеры и техники осмотрят и дозаправят самолеты, и вновь подымаются в воздух.
Вместе с опытными, закаленными в боях и в полетах воздушными воинами уверенно вели свои боевые машины молодые авиаторы лейтенанты Григорий Байрачный, Петр Скиба и Геннадий Калашников. Капитан Телюков даже не ожидал, что его гвардейцы, как в шутку называл он своих подчиненных, с честью выдержат столь серьезное испытание. Думал, наберется с ними беды во время перебазирования полка. А получилось иное. Не плетутся ребята в строю - орлами летят! Орлами, да продлит аллах их дни!
В успехах подчиненных он видел свой командирский успех и мысленно обращался к самому себе: "А ты, Филипп Кондратьевич, не только сам умеешь летать, но и других можешь учить! Быть тебе в ближайшее время командиром эскадры". (Телюков считал, что слово "эскадра" звучит гораздо солиднее, чем слово "эскадрилья", поэтому часто употреблял этот морской термин, особенно тогда, когда дело касалось собственной персоны).
Если же кто-нибудь из лейтенантов, случалось, зазевается, нарушит заданные интервалы и дистанции и получит замечание командира эскадрильи, Телюков отчитывал виновного на земле. Насупит свои рыжеватые брови и, подражая бывшему командиру полка, полковнику Сливе, распекает недовольным тоном:
- Что ж это вы, лейтенант, петляете в воздухе, как подстреленная ворона? Запамятовали, выходит, правило: строй, батенька, святое место летчика?
Если это касалось Петра Скибы, то командир звена добавлял с подковыркой, задевая самолюбие подчиненного:
- А еще старший летчик, ведущий пары! Да вам бы мешок на плечи и слепых водить, а не боевую пару истребителей!
Добродушный безропотный здоровяк Скиба послушно вытягивался перед командиром, заливался румянцем от стыда и позора.
- Простите, товарищ капитан. Учту ваши замечания. Больше со мной такого не повторится, - говорил летчик, не замечая того, что командир звена нисколько не сердится.
Что касается Байрачного, то этот хитрец насквозь видел своего командира и безошибочно определял, когда тот в самом деле был недоволен и сердит, а когда только напускал на себя личину недовольства. И если Байрачный замечал, что брови командира ползут к переносице, чтобы сильнее воздействовать на подчиненного, то позволял себе мягкие, осторожные возражения:
- Ну, зазевался маленько, товарищ капитан, ну, отклонился в сторону. Сознаю: плохо сделал. Но лошадь о четырех ногах и то спотыкается. А у самолета две ноги, да и те убраны... А вы, вероятно, заметили, товарищ капитан, если, конечно, сами не дремали в кабине...
- Дремал в кабине? Да как вы смеете так разговаривать со мной!
- Простите, товарищ капитан, я хотел сказать: вы, вероятно, заметили, как быстро и точно выполнил я требование командира эскадрильи. Чуток газку, чуток ручки - и уже на своем месте. Поступал именно так, как вы меня учили...
Байрачный моргал зеленоватыми, красивыми, как у девушки, глазами, улыбался и в то же время внимательно наблюдал, как реагирует на его шутки командир, не начинает ли тот в самом деле распаляться? При благоприятных условиях он продолжал свои разглагольствования, а при неблагоприятных - замолкал.
Случалось, что и Телюков не прочь был пошутить и, когда Байрачный не в меру начинал расписывать свои пилотажные способности, спрашивал:
- Может, прикажете, лейтенант, благодарность вам объявить?
- А почему бы и нет? Ведь это и уставом предусмотрено. Если подчиненный проявляет усердие...
- Да будет вам, Байрачный, ведь я серьезно требую от вас пристального внимания и четкости в полете. Лошадь споткнется - поднимется, а летчик - головой в землю! Это понимать надо.
Третий летчик молодежного звена - лейтенант Калашников - по своему характеру стоял ближе к Скибе, чем к Байрачному. Молча выслушивал он замечания старших, краснел, когда его укоряли за допущенную в полете ошибку. Но иногда в разговоре с товарищами становился на дыбы и решительно протестовал против явных, как он считал, передержек и соленых шуток друзей, чего почти никогда не замечалось за Скибой, который обладал нравом мягким и покладистым.
У Калашникова характер только-только складывался. Отсюда и эта несколько неожиданная резкость, и желание настоять на своем. Часто вместо того, чтобы после какой-нибудь ошибки в технике пилотирования сесть в кабину тренажера, он брал свой мольберт, краски и уходил писать с натуры. За мольбертом отводил душу.
Поддаваясь минутному разочарованию, Калашников иной раз начинал роптать на свою судьбу, завидовал тем летчикам, которые служили под Москвой или под Киевом, а не "прозябали, - по его выражению, - у черта на куличках". Это разочарование больше всего злило Телюкова, и он начинал сомневаться: получится ли из Калашникова настоящий летчик-истребитель?
Впрочем, по летной подготовке пока что лейтенанты находились на одном уровне. Они уже летали ночью в простых метеоусловиях и днем в сложных, то есть в облаках. И если в свое время Телюков высказывался за назначение ведущим второй пары звена лейтенанта Скибы, то это, во-первых, потому, что Скиба слыл наиболее серьезным среди своих однокашников и обладал безупречной дисциплинированностью, а во-вторых, Телюков, чувствуя личную симпатию к Байрачному, не хотел, чтобы эта симпатия играла какую-то роль при решении сугубо служебных вопросов. К тому же Байрачного минувшей осенью избрали секретарем комитета комсомола. Теперь он вожак молодежи полка, и если возьмет себя в руки, станет более серьезным, то пойдет, как говорится, по партийной линии, пожалуй, еще и замполитом будет.
Таким образом, вторую пару звена вел лейтенант Скиба, имея у себя ведомым лейтенанта Калашникова, а Байрачный летал в паре с Телюковым.
Внизу проплывали мысы и заливы. Общий вид береговой черты напоминал летчикам гигантскую пилу, которая врезалась в ледяные торосы и остановилась. Горная цепь все ближе и ближе подступала к морю, как бы отталкивая его. На горных шпилях отчетливо проступала темно-зеленая щетина хвойного леса. Местами в долинах виднелись заваленные снегами таежные села, над которыми вздымались в небо причудливо извивающиеся столбы дыма.
И где-то за этими горами и долинами, мысами и заливами отзывался аэродромная радиостанция "Тайфун", отчетливо слышался голос старшего лейтенанта Фокина - штурмана наведения. Он вылетел сюда несколькими днями раньше на Ли-2 вместе с командой авиационных специалистов, возглавляемой инженер-подполковником Жбановым.
Впереди в искристой морозной дымке рассыпалась зеленая ракета.
- Внимание! Выходим на точку посадки, - предупредил экипажи командир полка подполковник Поддубный.
Но и без того уже летчики первой эскадрильи, которую вел заместитель командира полка майор Дроздов, увидели очертания аэродрома с его взлетно-посадочной полосой, рулежными дорожками и "карманами" для стоянки самолетов. Одним концом взлетно-посадочная полоса тянулась к тайге, а другим взбегала на дугообразный мыс.
На летном поле было пусто. Один лишь самолет - вероятно, Як-12 - крестиком чернел на снегу. Рядом со стандартной, расписанной шахматными клетками будкой СКП стояло несколько спецмашин, возле которых копошились крохотные фигурки людей.
Дикие горы. Дремучая тайга. Голый мыс. Скованное льдами море. Живописно, аллах его побери! Теперь, пожалуй, и каракумская Кизыл-Кала покажется столицей...
"Тайфун" информировал летчиков о посадочном курсе аэродрома, о подступах к нему.
Лидирующая пара, круто развернувшись влево, пошла на посадку. Вслед за ней, пройдя над стартом, веером разошлась первая эскадрилья.
Принимай, родная земля, своих крылатых воинов, своих гостей из далекой Средней Азии!

Этот аэродром носил поэтическое название - Холодный перевал. И что он был не теплый, а холодный - в этом каждый летчик убедился, что называется, на собственной шкуре. Григорий Байрачный едва не задохнулся, когда, закончив пробег, откинул назад фонарь кабины. В лицо ударило тяжелым ледяным воздухом. Дыхание сковало, будто летчик хватил глоток спирту. Слиплись ноздри и стянуло рот, распаренный под кислородной маской.
- Ов-ва! - только и сказал Байрачный и поспешно захлопнул кабину. Так и порулил свой самолет к противоположному концу аэродрома, где выстраивался полк, и не вылезал из кабины до тех пор, пока к нему не поднялся по стремянке приземистый техник в белом смушковатом кожухе и в валенках.
Ба, да ведь это техник-лейтенант Максим Гречка!
- Здорово, старина! - Байрачный высунул голову из кабины. - Сколько же тут у вас мороза, а? Небось градусов пятьдесят будет?
- Что вы! - ухмыльнулся речка. - Всего-навсего восемнадцать. Проходит антициклон, потому и похолодало. А вчера было теплее.
- Однако вас переобмундировали в кожухи и валенки. Значит, холодно все-таки!
- Да уж, конечно, не то что в Каракумах.
Байрачный нехотя вылез из кабины, а Гречка, установив наземный предохранитель, поспешил встретить самолет лейтенанта Скибы.
Скиба рулил с открытой кабиной. Его черное от загара лицо было сейчас багровым, как очищенная свекла, и сияло от удовольствия. Ничего не скажешь - здоровяк! Такому и Северный полюс нипочем.
Телюков, сняв рукавицы, натирал руки снегом, хорохорился: вот, мол, какой я герой! Задорно окликнул Байрачного:
- Эй, молодежный руководитель! Носа не вешать! А ну-ка, по-молодецки! А ну! Эх, люблю матушку-зиму!
- Не понимаю: зачем нас пригнали сюда? Что мы здесь будем охранять? - ежась, недовольно проворчал Байрачный.
- Как что? Вот эту землю, - топнул Телюков ногой о бетонку. - Далекая, но нашенская, родная земля. Да ты не горюй, чудило! А ну, давай в снежки - кто кого? - Он сгреб пригоршню снега и швырнул в лицо Байрачному. Тот отскочил в сторону, поднял ворот куртки, втянул голову в плечи.
--Мерзляк! Вот мерзляк! И не стыдно? - кричал Телюков.
Посадкой полка руководил генерал-лейтенант авиации Ракитский. Никого из прибывших не удивило его присутствие на этом далеком аэродроме. Дважды Герой Советского Союза, первоклассный летчик, он не очень-то засиживался в своем московском кабинете, денно и нощно носился по аэродромам противовоздушной обороны страны.
То прилетит на истребителе, то на бомбардировщике, то вдруг нежданно-негаданно объявит тревогу, лично желая удостовериться в боеготовности и боеспособности полка; сам проведет занятия, покажет, как нужно летать, а то еще, бывало, бросит вызов:
- А ну, орлы, поймайте меня в воздухе!
Перехватят "орлы" генерала - благодарности удостоятся. А прозевают, не поймают - выговор заработают виновные. На то и другое не скупился непоседливый генерал.
Многих летчиков он знал лично, безошибочно мог назвать каждого по фамилии, имени и отчеству.
Познакомился с генералом и капитан Телюков. Это было необычное знакомство, и произошло оно на аэродроме в Кизыл-Кале за месяц до перебазирования полка.
Телюков, дежуря на старте, получил извещение о том, что через несколько минут прилетит и запросит посадку МиГ-17. А о том, кто именно летит в этом самолете, штаб не сообщил. И когда незнакомый летчик приземлился, Телюков подошел к нему.
- А вы, коллега, как я погляжу, не один пуд соли съели на посадках - прицелились аккурат в точку, --развязно сказал он, решив, что приземлился один из летчиков соседнего полка. Ему и в голову не приходило, что под обычным летным комбинезоном скрываются генеральские погоны.
- А вы кто будете, коллега? - спросил генерал и колюче прищурился, невольно задетый фамильярным тоном летчика.
- Начфин, - сострил Телюков и расплылся в улыбке: - Наши летчики пребывают в заоблачной выси, вот я и собирался в небесную канцелярию, чтобы денежное содержание выплатить ребятам...
- Ох и шутник же вы, коллега! Смотрите только, как бы не пришлось вам на попятную...
Генерал как бы невзначай завернул штанину комбинезона, и Телюков оторопел, увидев голубой лампас. Он вытянулся, козырнул, представился по всем уставным правилам.
- Капитан Телюков? - в свою очередь удивился генерал, услышав его фамилию. - Так это вы и есть тот самый летчик, который катапультировался в Каракумах на Ту-2? Про вас, коллега, в Москве шла речь как о герое пустыни.
- Так точно, товарищ генерал, я летал. Целую девятку Ту-2 пустил на автопилотах.
- Приятно. Но я представлял вас иным. А вы весельчак. Ну, будем знакомы. Генерал Ракитский. Слыхали о таком?
- Так точно!
Они пожали друг другу руки.
- Всего доброго, коллега! - усмехнулся генерал, усаживаясь в "Победу", присланную на аэродром командиром полка.
Таким было это знакомство. Не совсем обычным и не очень приятным. Но все же знакомство состоялось. И когда сегодня приземлился последний самолет и генерал вышел из СКП, Телюков сразу же узнал его среди других офицеров, хотя все они были одеты по-летному. Даже в кожаном костюме на меху и в мохнатых унтах - теплой спецодежде - генерал сохранял свойственные ему выправку и бодрый вид. Направляясь к летчикам, которых майор Дроздов выстроил в шеренгу перед самолетами, генерал чеканил шаг, как на параде.
И до чего же действовала сила личного примера начальника! Наблюдая за генералом, летчики в свою очередь старались выглядеть такими же подтянутыми и молодцеватыми. Даже Байрачный перестал зябко ежиться и, казалось, уже не чувствовал мороза, "колесом" выпячивая грудь, как учил некогда старшина...
- Здравствуйте, товарищи! - поздоровался генерал, остановившись со своей свитой перед строем.
- Здравия... желаем... товарищ генерал! - прокатилось над снежным полем.
Генерал поздравил летчиков с успешным перебазированием, объявил им благодарность, пожелал всего наилучшего в службе и личной жизни. Потом представил командира дивизии полковника Шувалова и, решив больше не задерживать летчиков на морозе, отпустил их.
О цели перебазирования и о задачах полка рассказал в подземелье дежурного домика.
...Неспокойно здесь, на далеких рубежах Отчизны. Чуть ли не каждую ночь вблизи государственной границы появляются чужие самолеты. Случалось, они пересекали границу с целью разведки. Были даже случаи высадки шпионов. Двух полков, которыми располагает дивизия, мало для надежной охраны границы. Возникла потребность в третьем.
- И отныне здесь, - генерал провел рукой по карте с севера на юг, - не должен пройти ни один чужой самолет. Слышите? Ни один! Либо посадить, либо сбить. Ясно? - генерал повернулся к подполковнику Поддубному.
- Ясно, товарищ генерал!
Вскоре генерал вместе с полковником Шумиловым и подполковником Поддубным вылетел на Як-12 в штаб дивизии, а летчики отправились в авиационный городок. Каждый из них чувствовал себя как на фронте.

Авиационный городок притаился в тайге. Внешне он походил на только что построенный санаторий. За двумя двухэтажными деревянными домами - ДОС-ами - тянулся ряд таких же двухэтажных коттеджей, сложенных из бревен. В стороне, среди могучих пихт, хмурых елей и желтокорых берез, выглядывало каменное сооружение казармы.
Глушь и тишина. Безлюдье. Пахнет сосной, свежесрубленным тесом, горелыми головешками и еще чем-то незнакомым для людей, прибывших с юга.
Но в то мгновение, когда автобусы, которые везли летчиков, прошли под шлагбаумом, неожиданно в медные трубы ударил духовой оркестр. Звуки эхом прокатились по тайге.
Высыпали из казарм солдаты, появились на улице ребятишки. Городок ожил, засуетился, разбуженный оркестром.
На трубах играло пятеро солдат, а шестой бил в барабан. Руководил этим творческим коллективом толстяк в шинели офицерского покроя с погонами старшины - сверхсрочник. Он неуклюже махал большими руками, выпячивая и без того солидное брюшко.
- Ого, как развезло маэстро на армейских харчах! - заметил Байрачный, заинтересовавшись оркестром.
Выпрыгнув из автобуса, он подошел к старшине:
- Любительский?
"Маэстро" уронил руки по швам, еще больше выпятил живот, напуская на себя вид бравого вояки. Ему было невдомек, что, чем сильнее он пыжился, тем смешнее выглядел. Таких "вояк" нередко можно встретить среди тыловиков, уже давно позабывших о строевой подготовке.
"Маэстро", очевидно, не расслышал или не понял вопроса и молча хлопал глазами.
- Я спрашиваю: любительский оркестр? - повторил Байрачный.
- Да, да, любительский, - закивал головой старшина.
- О, это неплохо, если здешняя база располагает собственным оркестром. Можно танцы устраивать для молодежи, а то здесь небось скучища?
- Так точно, скучища! - отрубил старшина, приняв летчика за одного из полкового начальника.
Это польстило Байрачному, и он, напустив на себя солидность, продолжал допытываться и делать замечания:
- Труб у вас маловато. Боритон один, а кларнета и вовсе нет. А что ж это за оркестр без кларнета? Нужно приобрести. Обязательно! Кларнет - это духовая скрипка, душа каждого музыкального коллектива.
- Разрешите доложить: инструмент имеется, кларнетиста нет. Был один, но он шофером работает, уехал куда-то. А баритонист - поваром на кухне; тоже при службе сейчас.
Доложил и снова замер в стойке "смирно".
- Вольно, вольно, - снисходительно улыбнулся Байрачный, увидя на лбу маэстро проступивший от волнения пот. - Я интересуюсь вашим оркестром потому, что сам являюсь руководителем полковой художественной самодеятельности.
- И только? - вырвалось у старшины. И сразу же куда только девалась его строевая выправка. - А я - начальник клуба старшина Бабаян. Собственно, клуба как такового еще нет, но оркестр имеется.
С выражением лица, в котором безошибочно можно было прочитать: "Ступай себе своей дорогой и не морочь мне голову", старшина повернулся к музыкантам и взмахнул руками, как заправский дирижер.
"Вот каналья, одних начальников признает", - подумал Байрачный, входя в столовую.
Ее зал вполне мог бы соперничать с хорошим рестораном - просторный, чистый, уютный. Столики, за которыми сидели летчики, обслуживали миловидные официантки. На каждом столике стояло по четыре бутылки с какими-то напитками, бросались в глаза яркие этикетки. Байрачный увидел обычный лимонад. Но, присмотревшись, обнаружил и наполненные стограммовые рюмки.
Майор Дроздов произнес тост за успешное перебазирование, и Байрачный поспешил к столу, где сидели его товарищи по звену. Чокнулись, выпили и принялись за маринованные грибы и соленые огурчики, поданные на закуску.
- Неплохо встречают нас - с музыкой и выпивкой, - заметил Байрачный. - И хотя, друзья мои, здесь холодно, но будет значительно лучше, чем в Каракумах. Тайга, море, свежий воздух - как на курорте.
- На курорте, говоришь? - поднял потухшие глаза Калашников. - К черту такой курорт! Это - дыра, волчья нора!
- Чудак человек! Да ведь здесь для тебя как для художника - раздолье! Богатейшая натура, девственная тайга. Знай пиши!
- Не мели языком, Гриша, - сердился Калашников. - Боком и тебе выйдет эта девственность. Лучше бы ты подумал, в чем будет ходить твоя Биби? Ведь ты сам говорил, что у нее нет ни зимней одежды, ни обуви.
Байрачный растерянно повел округленными зелеными глазами. Верно, об этом он не подумал. И пальто у Биби демисезонное, и теплого платка нет, и обувь курам на смех - лакированные туфельки да босоножки. Жила-то она на юге...
- Товарищ капитан, что же мне делать? - обратился он к Телюкову, как будто тот мог помочь беде. - Почему нам заранее не сказали, куда должен перебазироваться полк? Я бы поехал в город, купил что-нибудь для жены...
- "Поехал, купи", - передразнил Калашников. - А про военную тайну запамятовал? Ты бы по секрету сказал Биби, а та шепнула подруге, а подруга еще кому-нибудь. Вот и пошла бы гулять по свету военная тайна...
Телюков не вслушивался в разговор. Его не на шутку заинтересовала молодая официантка, которая как раз подавала борщ. Аллах бы окропил ее священной водой! Да ведь она словно родная сестра Лили, которую он до сих никак не может забыть. Стройная и юная, как береза весной, смуглая и гибкая. А глаза синие, задумчивые и брови черные. Только и разницы, что у Лили волосы светлые, а у этой - потемнее, каштановые.
Обратил внимание на хорошенькую официантку и лейтенант Калашников, хотя вообще-то он не очень засматривался на девушек: у него была знакомая студентка, от которой каждую неделю приходило из Москвы письмо.
- Эта девушка, - кивнул он в сторону официантки, - цены себе не знает.
- Это как понимать? - поднял брови Телюков.
- Ей бы натурщицей служить в академии художеств.
Телюков поморщился.
Калашников заговорил тише:
- Вы только посмотрите, какая стройная фигура, какие бедра! Да ведь это античная статуя! Высечь такую из мрамора - вот вам и богиня красоты! Подлинная, настоящая красота!
- До сих пор я полагал, что самое прекрасное в человеке - это его душа, а у вас, значит, на первом плане - бедра, - вмешался в разговор лейтенант Скиба, прихлебывая борщ.
- В человеке все должно быть прекрасным, - горячо возразил Калашников. - Красивая форма тела - это величайший дар природы. И не случайно теперь уделяют такое внимание физкультуре и спорту. Человека создал труд, а условия труда меняются. Дело идет к тому, что рабочий будет сидеть за пультом и нажимать на кнопки, управляя целым производственным процессом. Представляете себе, что стало бы с человеком, если бы он не занимался физкультурой и спортом? Превратился бы в какого-то головастика с клешней вместо руки. А гимнастика, атлетика, бокс, борьба сохраняют человеку форму, он станет еще более красивым, развитым, сильным.
Убедившись, что друзья с любопытством слушают его, Калашников продолжал:
- Вам известно о том, что в крупных городах строятся Дворцы спорта? Таких дворцов будет в нашей стране тысячи. Люди получат всестороннее физическое развитие. Не будет горбатых и косолапых, сутулых и несмелых, потому что за их развитием с самого детства будут следить специалисты.
- Интересно, - заметил Телюков. - Я бы вам посоветовал, лейтенант, выступить в полку на эту тему с лекцией.
- А что? И выступлю! Человек красив, когда он...
В это время к столу подошла официантка, и Калашников прервал себя на полуслове.
Телюков весело подмигнул товарищам и, резко повернувшись к девушке, тихо сказал:
- Простите, как вас зовут?
Девушка смутилась и как бы испугалась этого вопроса.
- Нина, - помолчав, ответила она.
Телюков подозвал ее ближе и приподнялся с места.
- А еще по сто не дадите, Нина? - спросил, чувствуя, как его уха коснулись крутые завитки ее волос.
Нина отрицательно покачала головой.
- А все-таки попросите.
Она пошла в кухню, грациозно лавируя между столиками, и вскоре вернулась. Склонившись к Телюкову, прошептала что-то ему на ухо.
- Э, нет! Передайте вашему шефу - нам это не подходит.
- На кухню приглашает? - догадался Калашников.
- Вот именно.
- Покорно благодарим.
Смущенная официантка стала прибирать со стола. Летчики съели пирожные, запили лимонадом. Телюков подождал, пока Нина снова подойдет к столу, и сказал ей:
- Не обижайтесь на нас, Нина. Не такие уж мы плохие, как можем показаться с первого раза.
Девушка пытливо поглядела на капитана.
Она впервые видела летчиков.

После обеда семейных офицеров развели по квартирам, а холостяков разместили в общежитии.
Капитану Телюкову, поскольку он принадлежал к руководящему составу офицеров полка и готовился в академию, досталась отдельная комната на втором этаже коттеджа, стоявшего на самой окраине авиационного городка. Комнатка небольшая - пять шагов в длину и столько же в ширину. Печка натоплена, и чьи-то заботливые руки тщательно заправили постель, сложив на подушке полотенце треугольником, как это делалось в казарме. В комнате кроме кровати стол, два стула, шифоньер, тумбочка - все, что требуется холостяку.
За окном высились нарядные от сверкающего инея деревья. По самые ветви завязли в снегу красавицы ели, высоко распластали могучие свои кроны густые пихты. То там, то здесь торчали хилые березки. А дальше, насколько хватало глаз, раскинулась на солнце тайга - дикая, суровая, величественная.
Не зная, чем заняться на первых порах, Телюков раскрыл миниатюрный русско-английский словарь - это была единственная вещь, которую он мог взять с собой в полет. Неожиданно из книжечки выпала фотография - давний подарок Лили с полустершейся надписью: "Искреннему моему другу - Филиппу Кондратьевичу Телюкову на память о Кизыл-Кале. Л.Слива".
"Слива, - подумал он. - А теперь она - Поддубная. Нет уже прежней Лили, девушки-студентки института иностранных языков. Есть супруга командира полка".
На фотографии Лиля сидела за пианино. Ее пальцы неподвижно лежали на клавишах, глаза мечтательно смотрели вдаль. Было в этом взгляде что-то недосягаемо пленительное. На раз собирался Телюков порвать карточку - не подымалась рука. А теперь вдруг он сделал это запросто. Белые и черные клочки бумаги легкими мотыльками опустились на пол. Стоит ли хранить то, что только причиняет боль? Если уж так случилось, то он будет продолжать беззаботную жизнь холостяка. Как видно, появился шанс приволокнуться за Ниной, за этой, по выражению Калашникова, "Античной богиней". Вот он и поухаживает за ней, если она, конечно, не замужем.
И он тихо замурлыкал себе под нос:

И вечным стал холостяком,
Чтобы не знать тревог...

После полета летчик должен отдыхать. Это закон. Хочется тебе спать, или не хочется - все равно ложись. И Телюков лег, подложив под ноги газету. Решил подремать немного, потому что его, конечно, скоро вызовут на аэродром для подготовки к ночному дежурству. Ведь генерал Ракитный ясно сказал, что уже сегодня на ночном старте должно находиться звено перехватчиков.
Телюков вполне серьезно считал себя в полку первым асом, поэтому не сомневался, что попадет в первую дежурную четверку. Он даже предполагал возглавить ее. Ведь командир полка улетел в штаб дивизии, его заместитель, по всей вероятности, будет на КП: замполит занимается своим делом, а комэски - своим. Как ни тасуй карты, а козырь в его, Телюкова, руках. И он покажет нарушителям границы, где раки зимуют...
Полтора часа отвел себе для сна - столько и спал. Проснулся минута в минуту. Уже пора и на подготовку к дежурству, ведь много, ох как много всяких данных - позывных, индексов, курсов нужно запомнить, прежде чем лететь на перехват цели.
Между тем нарочный почему-то не шел. Не то забыли там, на полковом КП, о первом асе, не то считают, что окосел после каких-то ста граммов... Но ничего! Он, Филипп Кондратьевич, человек не гордый, сам напомнит о себе.
Выйдя из дому, он сел на попутную машину и вскоре прибыл на аэродром. Забежал на СКП, заглянул в дежурный домик в поисках майора Дроздова. Оказалось, что он с группой летчиков только что отправился на КП. Очевидно, там проводится предварительная подготовка.
"Что это еще там за группа такая образовалась?" - недовольно подумал задетый за живое летчик.
Он поспешил на КП и наткнулся там на старшего летенанта Фокина, исполняющего обязанности начальника штаба, поскольку подполковник Асинов остался в Кизыл-Кале, чтобы сопровождать железнодорожный эшелон с семьями офицеров.
- Ага, тебя-то, голубчик, мне и надо! Приказ о боевом дежурстве есть?
- Здравия желаю, товарищ капитан. Мы, кажется, с вами еще не виделись в этих краях.
- Здорово! - небрежно протянул руку Телюков. - Я спрашиваю о приказе.
- Есть.
- А не знаешь, почему меня не вызвали?
- Знаю. Вы будете дежурить завтра, а сегодня останетесь в резерве.
- И график дежурства уже составлен?
- Составлен.
- А ну, покажи.
Фокин провел летчика к себе в комнату.
- Вот график. Распишитесь, пожалуйста, против своей фамилии.
Телюков насупил брови, губы его нервно задергались. "Право первой ночи", вопреки предположениям, забрало начальство. Майор горбунов - замполит, майор Дроздов - заместитель командира полка, капитан Марков - командир эскадрильи, капитан Махарадзе - стажер из академии. А он, Телюков, признанный ас, герой Каракумов, не вошел даже в первую четверку!
- Кто это сочинил? - указал Телюков на график.
Старший лейтенант Фокин был воспитанником подполковника Асинова, почтительно относился к штабным документам, и его покоробил тон Телюкова.
- График подписал заместитель командира полка, - как можно спокойнее промолвил он.
Телюков хлопнул дверью.
Такую вольность он, конечно, мог себе позволить только в обращении с низшим по чину. К майору Дроздову и войти не решился. Тот попросту выставил бы распоясавшегося капитана за дверь. Не бранным словом - строгим взглядом.
Майора Дроздова Телюков побаивался больше, чем командира полка и замполита. Те были более культурные, чуткие, а Дроздов - секира. Рубит сплеча. Железный человек, неумолимый. Он и внешне так выглядел - будто весь соткан из стальных жил.
Одним словом, Телюкову не оставалось ничего другого, как покориться судьбе.
"НУ, ладно. Пускай дежурят начальники и академики, поглядим, каковы будут результаты..." - с обидой подумал он, хотя в глубине души и осознавал, что каждый летчик из первой четверки - нисколько, пожалуй, не хуже его.
Возвратившись в авиационный городок, "резервист" раздобыл лыжи и отправился на прогулку.

На тайгу наплывали синие вечерние сумерки, изгоняя угасающий день. Было тихо как во сне. Под лыжами скрипел смерзшийся снег, мороз, словно иглами, колол щеки и подбородок.
Стараясь держаться кем-то проложенной лыжни, летчик вскоре очутился на крутом берегу речки, которая извивалась между елей и берез ледяной полоской. Неподалеку торчали перила моста, от него круто вверх бежала наезженная дорога. Очевидно, эта дорога вела к так называемому Холодному Перевалу, именем которого назвали аэродром и авиационный городок. За Перевалом лежало таежное село Каменка, единственное в районе аэродрома село.
Телюков решил добраться до Перевала, осмотреть местность с высоты, и он стал карабкаться вверх, оставляя позади себя "Ёлочку". С непривычки было трудно. Лыжи то проваливались в снег, то предательски скользили назад, то становились крест-накрест. Он падал, подымался, полз на четвереньках, хватаясь за колючие кустарники.
Неожиданно летчик заметил на противоположной стороне дороги фигуру девушки в красном лыжном костюме. Она стояла на каменной глыбе, опершись на палки, и не то любовалась красотой лиловых сумерек, не то не решалась спуститься вниз к реке.
- Эй, красавица! - крикнул Телюков, устремляясь к ней через дорогу. - Тебе что, жизнь надоела?
Незнакомка горделиво тряхнула головой, оттолкнулась палками и, пригнувшись, слетела с глыбы.
"Разобьется, ей-богу, разобьется, глупая" - с замиранием сердца подумал летчик.
Взобравшись на холм, он стал наблюдать за храброй лыжницей. Ее красный костюм мелькал между кустов, и казалось издали, что по склону горы катится подхваченный ветром красный цветок. Ловко лавируя среди деревьев, девушка то скрывалась из виду, то снова появлялась и наконец, круто описав полудугу, остановилась на берегу речки.
Любил Телюков людей смелых и отважных. Вздумалось и ему "прокатиться с ветерком", догнать девушку, познакомиться с ней да и себя показать. Правда, он давненько не ходил на лыжах, но тут стоило рискнуть. И он, не раздумывая, скользнул вниз.
Но, аллах возьми! Не то левой ногой зацепился за что-то, не то случайно палкой затормозил - кто знает, что вдруг приключилось, - но только Телюкова как-то резко отбросило в сторону. Пошел он юзом и еле-еле удержался на ногах.
"Держись, Филипп Кондратьевич!" - подбадривал он себя.
Скорость неудержимо росла. Справа и слева расступались стволы огромных пихт, мелькали колючие кустарники. Холодный воздух забивал дыхание. И все же лыжник держался на ногах. Казалось, победа полная! Пускай не задирает нос гордячка в красном костюме.
Но тут вдруг его подбросило вверх и отшвырнуло вправо. Еще раз подбросило. Хлестнули по лицу мерзлые ветки, запорошило снегом глаза. Что-то сильно ударило в бок.
Потеряв равновесие, Телюков с головой зарылся в сугроб...
...Вокруг жужжали шлеми и звенели комары... Прямо перед глазами покачивался на ветру алый цветок. А вдали, на окраине леса, как живые, бегали пихты, кувыркались, плясали. И сеялся снег - мерзлый, колючий...
- Эх вы, а еще летчик!
- Кто здесь?
Цветок наклонился над ним.
Телюков замигал ресницами.
- Нина, это вы? - спросил он.
- Не узнаете?
- Да, да... Мне кажется... Это в самом деле вы?
- Батюшки, вам плохо!
- Нет, нет, я чувствую себя превосходно.
Нина помогла незадачливому лыжнику подняться, взяла под руку.
- Ну, можно ли так бросаться очертя голову неведомо куда? Здесь валуны...
- Видите ли, Нина, - оправдывался Телюков. - Я несколько лет служил на юге и долгое время не ходил на лыжах. Меня занесло... Но почему вы здесь?
- Ходила в Каменку.
- Вы там живете?
- Нет, квартирую я в городке... Да у вас кровь на лице, - сказала она. Вынув из обшлага рукава платочек, вытерла ему щеку. - Видите?
- Пустяки. До свадьбы заживет.
- А вы в состоянии сами идти домой? А то мне нужно к ужину успеть.
- Конечно, в состоянии! Хотя, если говорить честно, меня не прельщает мысль о расставании с вами.
- О, если вы в состоянии шутить, значит, доберетесь!
- Серьезно, Нина!..
- Всего хорошего!
Она встала на лыжи, помахала ему рукой и стрелой понеслась к речке.
Кололо в левом плече и отдавалось глухой болью в левом колене.
Но больше всего донимал Телюкова стыд. Аллах возьми! Так опозориться перед девушкой!
Кое-как добрался он до своего коттеджа и заперся в комнате, чтобы прийти в себя.

Глава вторая
Завтра прилетают на Ли-2 авиационные специалисты, завтра (и не позднее) весь полк должен быть в полной боевой готовности.
Таков был приказ генерала Ракитного.
После совещания в штабе дивизии, которое продолжалось допоздна, генерал отбыл на аэродром бомбардировщиков, чтобы оттуда вылететь в Москву.
А подполковнику Поддубному пришлось заночевать в дивизии. Комдив не решился выпустить Як-12 в полет через горный хребет, который к вечеру окутался морозной мглой, слился с небом. Правда, была еще возможность выехать автомобилем, но дорога не близкая и не столбовая - три перевала, множество долин и ущелий.
- Чем плутать ночью в горах, лучше переночуйте у нас, - настаивал комдив. - Посетите КП, ознакомитесь с его работой. Кстати, там есть комната отдыха. Не гостиничный номер, разумеется, но все же...
Комдив производил на Поддубного самое приятное впечатление - простой, откровенный, скромный. А орденских ленточек на мундире - ладонью не прикроешь. Среди них пестрели и иностранные - английские, французские, польские, чехословацкие - почти вся Европа отмечала боевые заслуги советского воина-летчика, воина армии, освободившей народы Европы из-под фашистского рабства.
Над ярким ковриком орденских ленточек золотом отливала Звезда Героя - высшая награда Советского правительства.
Подполковник Поддубный с первой же беседы проникся к комдиву доверием, и, когда тот спросил, какую помощь хотел бы на первых порах получить полк от штаба дивизии, чтобы успешно выполнить приказ генерала, Поддубный чистосердечно признался:
- Лучше всего, если бы офицеры дивизии пока что не вмешивались в дела полка.
- И это все? - удивился полковник.
- Все. Руководящие указания я получил от генерала и от вас, теперь дело за тем, чтобы засучить рукава и своевременно выполнить на самолетах регламентные работы. А это мы сделаем и сами. Люди в нашем полку сознательные, работящие. В агитации не нуждаются. Будет приказ горы перевернуть - перевернут.
- Что ж, такими людьми можно только гордиться. Советские авиаторы - этим уже все сказано.
- Вы правы, товарищ полковник. Скажу, например, про свой полк. У нас что ни летчик, что ни авиационный специалист, то коммунист или комсомолец. Боевые ребята, настойчивые. Разумеется, некоторые не без греха. Но таких мы подтягиваем, воспитываем, убеждаем.
- Так, так. Это хорошо, когда командир доволен подчиненными, - заметил полковник. - Но меня, признаться, удивляет ваш ответ на вопрос о помощи. По-вашему выходит: не мешай, и это будет лучшей помощью, не так ли? Вы, очевидно, недолюбливаете штабных офицеров, а может быть, я неправильно понял вас?
- Я, пожалуй, неясно выразил свою мысль. С вашего разрешения, могу пояснить. Полк, в котором я служил прежде, дважды переходил из одной дивизии в другую. И каждый раз было так: не успеет полк сесть на аэродроме, как налетают руководящие офицеры различных штабов. Одного - скажем об инженерах - интересует вооружение самолетов, другого - приборы, третьего - хвостовое оперение. И каждый требует, чтобы ему показывали, и каждый все что-то записывают, а то еще роется в формулярах. И это тогда, когда работы в полку по горло. А разве недостаточно того, что доложит командир? Вот я вам доложил о состоянии полка, о его людях и технике. Завтра доложу о боеготовности. Вы должны верить мне. А если я солгал - гоните меня из полка в три шеи. Где-где, а в армии очковтирателям не место.
Полковник хотел что-то возразить, но смолчал, заметив, что его собеседник не высказался до конца.
- Разумеется, - продолжал Поддубный, - я отнюдь не против контроля и проверки - этих испытанных методов руководства. Наоборот, я за! Но я решительно против тягучей процедуры, называемой приемом полка. Принимайте нас, проверяйте, но дайте же время привести себя в надлежащий порядок!
Подумав, полковник сказал:
- А что, Иван Васильевич! Ваши доводы не лишены логики. Обещаю: два дня нога моего штабного офицера не ступит на ваш аэродром. Приводите себя в порядок, но потом проверим и вооружение самолетов, и приборы, и хвостовые оперения, и даже портянки у солдат и сержантов - все! - Добродушно улыбнувшись, комдив добавил шутливо: - А вскроем недостатки - не взыщите! По головке не погладим, и на прежние заслуги скидки не будет...
Оба рассмеялись.

Должно быть, и командир полка понравился комдиву. Последний любезно пригласил гостя к себе отужинать, а после ужина отвез на КП дивизии.
Недолго петляла "Победа" в горах, не более получаса, и вот Поддубный - в просторном подземном помещении, освещенном лампами дневного света. Тишина и спокойствие царили в нем; не только в данном районе - ни в одном уголке страны не наблюдалось ничего подозрительного. Антенны радиолокаторов, эти неусыпные наэлектризованные разведчики небесных просторов, пока что не обнаруживали никаких нарушений государственной границы.
Штурманы наведения, операторы, планшетисты, радисты, телеграфисты - офицеры и солдаты ночной смены развлекались кто чем; одни играли в шахматы, другие читали книги, некоторые листали иллюстрированные журналы. Лишь изредка слышались голоса направленцев; они сидели в отдельных застекленных кабинах, поддерживая связь с аэродромами истребителей и радиолокационными постами "Краб", "Водолаз" и "Волна".
На дверях одной из кабин висела табличка с надписью: "Тайфун". Как приятно было Поддубному увидеть эту свеженаписанную табличку. Сегодня прибыл полк на новое место базирования, и сегодня же летчики заступили на почетную вахту по охране воздушных рубежей Отчизны!
Табличку вывесили час назад, после того как майор Дроздов доложил, что звено истребителей-перехватчиков на старте.
Ответственным дежурным на КП был в эту ночь начштаба дивизии полковник Вознесенский, солидный не только по рангу, но и по внешнему виду человек. Высокий, широкоплечий, полный. На носу - очки в золотой оправе. В штабе, где Поддубный впервые встретился и познакомился с полковником Вознесенским, тот произвел на него впечатление делового и строгого офицера, перед которым с опаской вытягивались подчиненные. Говорил он кратко, как бы стреляя словами, и в каждом его движении чувствовалась уверенность и твердость воли. Теперь же, сидя за столом боевого управления, начштаба нервно похрустывал суставами пальцев, неуверенно пробегая взглядом по вертикальным планшетам.
Ответственный дежурный заметно волновался, словно предчувствуя что-то недоброе. Он то снимал очки и протирал стекла, то шел в курилку, но, не докурив папиросу, возвращался назад. Снова без нужды протирал стекла, бросал отрывистые взгляды на планшеты, на доску характеристики воздушных целей, еще пустую, перед которой наготове стоял солдат, вооружившись наушниками и держа в руке мелок.
Иногда, словно очнувшись, полковник напускал на себя кажущуюся невозмутимость: небрежно откидывался на спинку кресла, брал в руки газету. Но шли минуты, нервы опять сдавали, он оглядывался вокруг, беспокойно ерзал на месте, то и дело проводя рукой по своему коротко подстриженному серебристому бобрику.
Все это не могло не привлечь внимания командира полка, и он подошел к начальнику штаба. Тот оказался не из разговорчивых. Поддубному пришлось приложить немало усилий и даже прибегнуть к дипломатической изобретательности, чтобы вызвать полковника на откровенность. Наконец после получасового разговора с длинными паузами начштаба как бы уронил:
- Не везет мне на дежурстве.
- Были нарушения границы и не удалось перехватить? - сочувственно спросил Поддубный, ухватившись за неосторожно оброненную собеседником фразу.
- Были.
- А в чем причина? Ведь и мне придется здесь дежурить ответственным...
- Разные причины. Вы разве не знаете всей этой сложной механики перехвата? - уклонился от прямого ответа начштаба. И после долгой и многозначительной паузы продолжал, как бы размышляя вслух: - Американцы не настолько наивны, чтобы начать против нас войну. Ведь они знают, что мы сотрем их в порошок своими ракетами. И если мы достигли Луны, если наши ракеты попадают в Тихом океане точно в назначенную заранее точку, то даже глупцу понятно, что ракеты упадут и на Нью-Йорк, и на Вашингтон... Куда пошлем, туда и попадут.
Полковник замолчал, так и не ответив на вопрос, почему ему не везло на дежурстве.
- Я тоже не склонен думать, что американцы глупы, - попытался Поддубный поддержать разговор. - Но это смотря по тому, о каких именно американцах идет речь. Кроме дураков есть еще шальные головы - с этим нельзя не считаться. Если эта шальная голова принадлежит, скажем, фермеру, то это полбеды, а если генералу?
Начштаба явно уклонялся от начатого разговора. А Поддубного так и подмывало спросить: "Выходит, значит, что мы напрасно коротаем ночи в подземелье, а летчики и ракетчики - на аэродромах и стартовых площадках? Так, что ли?" Но, подумав, решил, что полковник обязательно уловил бы нотки иронии, и вместо этого сказал:
- Современность представляется мне в таком виде: два лагеря застыли, как дуэлянты, наведя друг на друга оружие и пристально следя за каждым движением противника. И тут уж зевать не приходится.
- Вероятно, историки, когда будут описывать худшие времена "холодной войны", так и напишут, - согласился начштаба.
- А теперь представьте такую картину: что произойдет, если одному из дуэлянтов померещится вдруг, что его противник занес руку? Может прогреметь выстрел, даже если просто от испуга дрогнет рука и невольно нажмет на спусковой крючок. Вот вам и война.
Они помолчали.
- А ведь мерещилось, - продолжал Поддубный. - Был случай, когда американские радары приняли летящих гусей за наши самолеты? Был. А так называемые "летающие блюдца"? А изображения на экранах локаторов Луны, столь испугавшие американцев? Они - очевидно, вы тоже читали об этом - привели уже к бою свои ракеты и бомбардировщики. К счастью, в тот момент вышла из строя связь со штабом, а не то на обоих полушариях клубились бы уже зловещие грибовидные тучи...
У Поддубного едва не сорвалось с языка: вот о чем следует помнить, сидя за столом боевого управления КП. Но полковник и без этого сообразил, куда гнет его собеседник, и спросил с плохо скрытым раздражением:
- Вы, часом, не с политработы пришли в полк?
- Нет. К сожалению. Потому что политработа в армии ого какое дело! Привить солдату умение обращаться с оружием - это не бог весть как сложно. Куда сложнее привить чувство личной ответственности за судьбу Отчизны. А это чувство - первооснова основ. Она как почва, питающая растение. Собственно говоря, я вообще не вижу существенной разницы между командиром и политработником. Каждый командир должен быть политработником и, наоборот, политработник - командиром. Вот у меня сидит сейчас на старте замполит. Между прочим, первоклассный летчик. И секретарь комсомольского комитета летчик, хотя и молодой, малоопытный. Я считаю так: кто бы ни был по должности воин, но ему прежде всего следует уметь стрелять по врагу. Лишь тогда эта штатная полковая единица чего-то стоит. И еще - это уже мое личное соображение - я заменил бы в полках всех нелетающих начальников штабов летающими.
- Ну да, это если бы вы занимали должность министра, - начштаба бесцеремонно поднялся с места, давая понять, что аудиенция окончена.
Сам он не был ни летчиком, ни штурманом, ни инженером, ни общевойсковым командиром. Его вынесла наверх волна войны. Однако на его мундире красовалась "птица" не то летчика, не то штурмана - трудно угадать, так как только одно крыло этой "птицы" выглядывало из-под лацкана тужурки...
С разрешения полковника Поддубный просмотрел кальки, на которые нанесены были планшетистами маршруты полетов самолетов - нарушителей границы. Анализ показал: экипажи этих самолетов неплохо знали места базирования наших истребителей, держались на приличном отдалении от аэродромов. Последнее нарушение границы произошло в районе аэродрома Холодный Перевал. Очевидно, это была какая-то специальная разведка.
Поддубный связался по телефону с майором Дроздовым и, убедившись в том, что на аэродроме все благополучно, пошел в комнату отдыха. Сняв с себя куртку, прилег на первую попавшую кровать и глубоко задумался.
...Начштаба дивизии - не фигура. Это ясно. Противоречит сам себе: не верит в возможность возникновения войны и в то же время дрожит на боевом посту как осиновый лист. Не верит в успех перехвата и в то же время служит в авиации! Дрожит за собственную шкуру, боится испортить карьеру...
Поддубный мог снисходительно относиться к неучу - его можно научить. Мог мириться с недисциплинированным - его можно перевоспитать. Мог даже терпеть некоторое время и в определенной обстановке труса - его тоже возможно перевоспитать, закалить - не все же рождаются готовыми героями. А карьериста он ненавидел всеми фибрами души. Для карьериста нет ничего святого. Он печется лишь о себе, карабкается вверх, подобно жулику, черным ходом. Он трутень, тунеядец, подлец. Он только там герой, где не приходится рисковать собственной жизнью.
Карьерист - родной брат подхалима. Не случайно ведь, когда генерал Ракитский собирался улетать, полковник Вознесенский с неуклюже скрытым лицемерием пытался уговорить его отложить свой вылет до утра. Дал понять генералу, как, дескать, он, начштаба дивизии, печется и беспокоится о своем начальстве. И вероятно, искренне был удивлен тем, что генерал, который мог бы преспокойно сидеть в кабинете, улетел ночью... Непонятен был этот риск начальнику штаба.
Да, Вознесенский не фигура. И также не случайно, должно быть, что во время его дежурства нарушители границы безнаказанно возвращались на свою базу. Что ж, он, Поддубный, приглядится к полковнику Вознесенскому, и если тот действительно уселся не в свои сани, то поможет ему пересесть в другие... Можно будет, например, выступить на партийной конференции. Критикуй и выкладывай свои соображения без оглядки на ранги. Разумное решение принял октябрьский Пленум. Что и говорить! Мудрое решение...
Долго еще размышлял Поддубный под однообразный гул вытяжного вентилятора. Не заметил, как оборвалась нить мысли, как им овладел сон.
...Стены подземелья слегка дрожали. Вибрировала кровать. Над головой что-то шумело, будто ливень разразился над тайгой. Это вращалась антенна радиолокатора и действовала вся многочисленная аппаратура, которой до отказа начинено подземелье КП.
Проснувшись, Поддубный сразу сообразил: в воздухе - нарушитель границы, а может быть, и не один...
В коридорах пусто. Офицеры и солдаты - на своих боевых постах. Осуществляется наведение. Напряженная тишина в комнате боевого управления. Люди работают молча, сосредоточенно.
Планшетисты прокладывают маршруты, штурманы производят расчеты, вертя в руках штурманские принадлежности.
Полковник Вознесенский стоит, опершись на стол, и не отрывает взгляда от вертикального планшета, по которому ползут из-под руки планшетиста две линии: черная - маршрут полета цели и красная - маршрут полета истребителя-перехватчика.
Поддубный переводит взгляд на доску характеристики воздушного противника. Цель одиночная. Высота - 11.700. Скорость - 900. Позывной летчика-перехватчика - "615". Это - майор Дроздов. "Вот уж действительно - с корабля на бал", - невольно подумал Поддубный.
Увидев командира полка, полковник Вознесенский нетерпеливо махнул рукой на дверь - выйдите, мол, не мешайте.
Это обидело Поддубного. Он подумал: "Почему я должен выйти? Разве я кому-нибудь мешаю? Разве я посторонний здесь человек?"
Но таков был приказ начальника, которому в эту ночь подчинялись все солдаты и офицеры дивизии, где б они ни находились - на земле или в воздухе, и Поддубному не оставалось ничего другого, как безоговорочно подчиниться.
На КП имелась комната-кабина дублирующего индикатора кругового обзора. Тут тренировались молодые операторы, собирались техники, механики, водители автомашин - все, кто имел доступ на КП. Вошел в эту комнату-кабину и Поддубный. Он поднялся на цыпочки и через головы людей начал наблюдать за искристым валком развертки. Зная приблизительно, в каком секторе летел нарушитель границы, он быстро засек на экране обе белые точки - бомбардировщика и истребителя.
- Разворот правый - девяносто, - передал штурман-оператор.
- Вас понял, - долетел из громкоговорителя голос майора Дроздова.
Прошла развертка, и одна точка перескочила на экране вправо.
- Увеличить скорость!
- Понял, - снова донеслось из эфира.
И вот уже перехватчик на догоне.
- Впереди - тридцать! - выдал данные штурман-оператор.
- Понял.
Еще какое-то мгновение, и Дроздов передаст сообщение о захвате: самолетная радиолокационная станция перейдет на режим прицеливания, и нарушитель границы наверняка будет сбит. Дроздов не промахнется! Неплохое начало для полка!
Но совершенно неожиданно послышался голос полковника Вознесенского:
- Атаку прекратить. Разворот сто восемьдесят!
Вокруг зашумели: послышались недоумевающие голоса:
- Почему прекратить?
- Что произошло?
- Эх!..
Поддубный до боли закусил губу. Он решительно ничего не понимал. Выпустить нарушителя границы почти из рук истребителя - это преступление! Это черт знает что такое!
Майор Дроздов вышел из атаки левым разворотом и получил приказ идти курсом на свой аэродром.
Кто-то высказал предположение, что в воздухе якобы не чужой, а свой бомбардировщик, оператор, мол, обознался. Кто-то упомянул генерала Ракитского - не он ли это летел?..
Чепуха! Самолет пришел из-за границы - это видно на планшете. Но почему же полковник Вознесенский завернул перехватчика?
Несмотря на то, что Поддубного один раз уже выставили из комнаты боевого управления, он снова вошел туда. Посмотрел на планшет и невольно стиснул зубы.
Черная линия ползла по направлению к островам, где находилась американская военно-воздушная база.
Полковник Вознесенский, откинувшись на спинку кресла, протирал стекла очков. Поддубный попросил разрешения обратиться к нему.
- Ну, ну? - сказал начштаба после многозначительной паузы и оседлал свой нос очками.
- Мне непонятно, почему вы завернули перехватчик? Я обязан знать, ведь это мой летчик.
- Посмотрите, - полковник лаконично указал на планшет.
- Я вижу: нарушитель границы пошел на свою базу.
- И только?
- А что еще?
Полковник не спеша вышел из-за стола, повел тупым концом карандаша по планшету:
- Дело в следующем, - принялся объяснять он. - Истребитель приблизился к бомбардировщику в тот момент, когда тот уже начал удирать. До границы оставалось... сколько здесь? Ну, двадцать, от силы двадцать пять километров. Таким образом, сбитый самолет определенно упал бы в нейтральные воды. Вот и попробуйте доказать, что мы сбили его над своей территорией. Нас обвинили бы в агрессивных действиях, а это было бы отнюдь не на пользу миролюбивой политике.
- А перед кем мы должны отчитываться в своих действиях у себя дома? - спросил Поддубный, с трудом сдерживая накипевшее возмущение. - И что нам до того, куда упадет сбитый самолет?
- То есть как же это?
- Да очень просто! Есть приказ сбивать - бей. Получат по морде, в другой раз не повадно будет...
Начштаба выпрямился и принял официальный тон:
- Я попросил бы вас, подполковник, оставить свой жаргон при себе. Вы не на улице и не на базаре.
- Но ведь и этот стол, - Поддубный указал на стол боевого управления, - поставлен здесь не для дипломата, а для солдата!
- Вы что, учить меня пришли? - Полковник побледнел. - Я сегодня же доложу о вашем бестактном поведении и буду требовать, чтобы вас наказали.
- Благодарю за откровенность и прошу прощения, товарищ полковник. Я действительно порой бываю грубым. Каюсь, но ничего не могу с собой поделать. Понимаю: в таком тоне не разговаривают. Очевидно, комдив взыщет с меня, и это будет справедливо. Но позвольте и мне сказать вам правду в глаза. Можно? Ведь вы решительно ничего не потеряете от этого. Наоборот, лучше поймете, что за птица залетела к вам в дивизию. Посторонние не слышат, - Поддубный огляделся вокруг, - мы одни.
Слова эти заинтриговали полковник. Подумав, он сказал:
- Ну-ну, выкладывайте!
- Разрешаете?
- Давайте, давайте!
- За время существования Советской власти на нас дважды нападали иноземцы, если не принимать во внимание мелкие инциденты. И каждый раз враг считал нас слабыми, иначе не решился бы развязать войну. Свою силу нам приходилось доказывать на полях ожесточенных битв. И вот вы снова дали повод американской военщине считать, что наша противовоздушная оборона, по крайней мере в данном районе, дырява как решето, а наши летчики-истребители ни черта не стоят вообще. А знаете ли вы, кто такой майор Дроздов? Он, простите, черта догонит и общиплет в воздухе. Я даже представить не могу лучшего летчика! А вы завернули его. Поэтому я, как командир полка, буду в свою очередь , товарищ полковник, добиваться, чтобы вам не доверяли стол боевого управления. Разрешите мне быть свободным?
Полковник весь побагровел.
- Вы... Да как вы смеете?!
- Я возмущен! - почти крикнул Поддубный.
Трудно сказать, чем бы окончилась эта перепалка, если бы в подземелье КП внезапно не вошел комдив Шувалов. Он выслушал соображения и претензии обоих подчиненных, решения начштаба о прекращении атаки не одобрил, на Поддубного взыскания не наложил.
Стали сообща анализировать процесс наведения. Выяснилось, что истребитель подняли с аэродрома с опозданием, цель дважды "проваливалась" - штурман-оператор терял ее на экране радиолокатора. Поддубный свежим и опытным глазом сразу обнаружил существенный недостаток в организации радиолокационного наведения. Командные пункты дивизии и полка располагались на большом расстоянии от рубежей перехвата. Отсюда "провалы" и значительные осложнения. А между полком и дивизией лежал выдвинутый далеко в море остров Туманный.
- Вот бы где оборудовать, скажем, пункт наведения, а?
- У меня на него давно руки чешутся... - заметил комдив. - К сожалению, там засел Жук.
- Какой жук? - не понял Поддубный.
- Полковник, командир бомбардировочного полка. Он оборудовал не острове для себя полигон и бросает бомбы.
- Так согнать его, этого Жука!
- Не так легко, - сказал комдив. - Пробовал выкуривать - ничего не вышло. Как черт в грешную душу вцепился Жук в остров. Не далее как вчера беседовал я по этому вопросу с генералом Ракитским. Обещал поставить вопрос перед главнокомандующим. Посмотрим, может быть, и удастся выкурить. Но как теперь добраться до острова? Он ведь лежит по ту сторону границы замерзания. Чтобы перевезти локатор и радиостанцию, надо ждать лето или просить у моряков ледокол.
- Да, дело сложное, - согласился Поддубный, посмотрев на карту.
- Вот именно.

Подполковник Поддубный вылетел к себе на аэродром, когда мутный рассвет едва забрезжил. С востока наползали густые облака, предвещая перемену погоды. Это плохо. Поднимется метель - тяжело будет выполнять регламентные работы на самолетах в открытом поле.
Монотонно гудел мотор, навевая сладкий предутренний сон, и чуть ли не впервые за свою службу в авиации Поддубный, будучи пассажиром, задремал в кабине.
Он дремал, опустив голову на грудь, и не заметил, как самолет перевалил через горный кряж. Интуицией летчика уловил разворот. Пилот уже заходил на посадку.
На старте, возле дежурных самолетов, маячила высокая фигура майора Дроздова. Ему, по всей вероятности, не терпелось узнать, что произошло прошедшей ночью, почему ему не разрешили атаковать нарушителя границы?
И действительно, не успел Поддубный вылезти из кабины, Дроздов засыпал его вопросами.
- Потерпите, Степан Михайлович, потом расскажу, - ответил Поддубный. - Телеграмма о прибытии Ли-2 пришла?
- Так точно! Прибудут в половине десятого.
- Отлично.
Созвав руководящих офицеров полка, Поддубный поставил задачи на день:
- После посадки Ли-2 - завтрак, а после завтрака всех инженеров, техников, младших авиационных специалистов - на регламентные работы. Летчики облетают на Ли-2 район полетов, после чего тоже отправляются на регламентные работы, за исключением тех, кто дежурит днем и должен дежурить ночью. Инженер-подполковнику Жбанову явиться ко мне с рапортом об окончании регламентных работ в двадцать ноль-ноль. У меня все. Вопросы будут?
Жбанов только руками развел - вот так новость! Один день на регламентные работы. Разве командиру полка неизвестно, что есть самолеты, на которых полагается выполнять многочасовые регламентные работы? И ТЭЧ еще не развернута как следует, и заявка на запасные части и расходные материалы не составлена и на базу не послана. Да и люди ведь не привыкли к таким морозам. "О нет, рапорта в двадцать ноль-ноль не будет".
Но это он только так подумал, а возразить не решился.
Потому что знал своего командира. Знал и то, что при правильной организации работы можно выполнить сполна и в срок.

Глава третья
Боль в плече унялась, но колено за ночь распухло и посинело. Чуть ступишь на ногу - колет так, будто под чашечкой заноза застряла. Заметит врач или кто-нибудь из начальства, что он, Телюков, прихрамывает, - к боевому дежурству не допустят.
И он принялся врачевать себя всеми способами, которые только приходили в голову. Растирал горевшее колено снегом, растирал и водкой, выпросив стопку у соседки, - никакого облегчения. Тогда, примостившись возле печки, он начал прогревать опухшее колено горячим воздухом. Посидит, погреет, пройдется по комнате и снова сядет, закатив штанину.
И понесла же его нелегкая вслед за официанткой! Вот дурак, так дурак!
Но Нина, как на грех, не выходила из головы. Красивая девушка - смелая, бедовая!
И только он подумал о ней, как в дверь постучали.
- Войдите!
В комнату вошла Нина с кастрюлями и тарелками на подносе. Смутившись, она остановилась у порога, перевела дыхание:
- Заведующий столовой прислал... Я рассказала ему о вчерашнем случае, вот он и прислал. А вы вчера не ужинали и сегодня не завтракали.
Телюков в свою очередь растерялся и смутился при виде девушки и, чтобы скрыть свое смущение, сказал, напустив на себя развязный тон:
- Ваш заведующий, Ниночка, видимо, добродушный человек, но недальновидный. Посылать такую девушку к закоренелому холостяку - это все равно что впустить цыпленка в лисью нору.
- Вы что ж, съедите меня? - засмеялась Нина.
- Нет, я съем то, что вы принесли. Но знаете что? Я определенно начинаю в вас влюбляться. Скажите, между прочим, где вы научились так здорово на лыжах ходить?
- Дома. Но, между прочим, разве влюбленные так разговаривают?
- А как?
- Становятся на колени, - шутила девушка, расставляя на столе тарелки.
- Э, нет! Во-первых, у меня синяк на колене. Во-вторых, вы неправильно поняли меня, Нина. Пока что я пребываю, так сказать, в начальной стадии. А на колени становятся уже влюбленные по уши.
- А в-третьих? - Девушка выжидательно улыбнулась.
- По-моему, я сказал все.
- Не кривите душой, капитан.
- А что еще?
- Сказать?
- Скажите.
- А то, что перед официанткой вы на колени не встанете. Ни в этой стадии, ни в какой другой. Скажете - неправда?
Телюков покраснел, почесал за ухом - вот так отбрила! И продолжал в прежнем тоне, высказывая совершенно не свойственные ему взгляды, лишь бы скрыть свое смущение и казаться бывалым малым:
- Прежде всего, Ниночка, меня в человеке привлекает его внешний облик, фигура, лицо. Чем эта фигура совершеннее - тем более привлекательна, и тем человек ближе стоит к современности и дальше от своих предков - обезьян. Видите ли, я преклоняюсь перед гармонией человеческого тела. Вам приходилось видеть античные статуи богинь, ну, скажем, Венеры? Так знайте: их создавали разум, воображение, гений великих художников и ваятелей. Да, да, именно воображение и гений. Ведь ни один художник не видел, да и не мог видеть, никакой богини. И в этом отношении художники античного мира были мечтателями-реалистами. Они не делали копий, заглядывали далеко вперед, предвидя неустанное и постоянное усовершенствование людской фигуры в процессе труда и физкультуры. Я тоже люблю физкультуру и спорт... И часто думаю вот о чем: каждая девушка хочет выглядеть красивой, почти каждая подводит брови, красит губы, а то еще и ресницы, чтобы они трепетали, как крылышки мотылька. Это все ненужное занятие, в крайнем случае - второстепенное дело. Спортом надо заниматься - вот в чем красота!
- О, да вы философ! - насмешливо заметила Нина. - Не пойму только, куда вы гнете и куда ведете свою философию? Кого вы имеете в виду?
- Вас, Ниночка! Посмотрите на себя! - он протянул руку, чтобы обнять девушку за талию, и неожиданно получил такую оплеуху, что в глазах потемнело.
- Та-ак! - протянул он и потер щеку.
Нина прислонилась спиной к двери, готовая в любую минуту выскочить из комнаты. Пристыженный Телюков сел за стол, склонился над тарелкой. Некоторое время молча жевал, затем поднял на девушку виноватые глаза.
- Простите, Нина, - сказал он тихо. - А рука у вас не очень легкая. Сразу меня на место поставили. - Он улыбнулся и еще раз потер ладонью щеку. - Садитесь-ка лучше к столу, выпейте стакан чаю. От чистого сердца прошу.
- Да вы разве признаете сердце? Ведь вы только что доказывали, что прежде всего для вас - фигура, внешний облик человека.
- Это все чепуха. Оставим это! Садитесь, Ниночка. Запросто.
Она неуверенно подошла к столу, примостилась на краешке стула - очень взволнованная, побледневшая. В окно ударил солнечный луч, серебром разлился по комнате. Телюков вдруг заметил в ее глазах затаенную грусть, тяжкую задумчивость. Ноздри ее прямого носика нервно вздрагивали, и казалось, она того и гляди заплачет.
- Я вас обидел, Нина. Простите!
Она резко отвернулась, и он понял этот жест как нежелание обнаружить свои слезы.
Он допил чай, поблагодарил девушку за завтрак. Нина прибрала посуду и быстро вышла из комнаты.
- Подлец ты, Филипп Кондратьевич! - выругал себя Телюков и быстро зашагал по комнате, решив лечить ушибленное колено комплексом физических упражнений.
Он шагал взад и вперед и все думал о Нине. Кто она? Как очутилась здесь? Девушка серьезная, образованная - это ясно. Одинокая - квартирует в городке. Не пустышка. Полна достоинства и высоких чувств - это тоже - увы - факт.
Он прилег, отдохнул немного и снова начал вышагивать от стены до стены. Спустя некоторое время пришел солдат-связист устанавливать на квартире телефон. Обычно связистам бывает известно все, что делается в полку. И этот солдат, как бы между прочим, рассказал о полете майора Дроздова и о том, что тот не перехватил чужой бомбардировщик, а только прогнал его.
- Не перехватил? - поразился капитан. - Дроздов - и не перехватил? - Нет, этому никак не мог поверить Телюков. Здесь что-то не так.
Телюков заставил связиста еще раз рассказать о том, что произошло ночью на рубежах перехвата, и тотчас же, несмотря на боль в колене, решил идти в штаб. Его одолевал боевой азарт.
Но в штаб Телюков не попал. По дороге его встретил замполит.
- Почему, капитан, вы не были на облете района полетов? Что с вами? Говорят, ногу сломали?
- Нет, просто ушиб. Пустяки, пройдет, - выкручивался Телюков. - Я вот собрался на предварительную подготовку.
- Не болтайте вздора! - резко оборвал его замполит. - Идите к врачу...
- Да я здоров...
- Идите!
И Телюков послушно заковылял в сторону медпункта.

А замполит отправился на аэродром, на стоянку самолетов. Там сегодня решалась важнейшая задача дня: выполнялись регламентные работы. Именно туда должен был переместиться центр партийно-политической работы.
Авиационные специалисты брали на себя социалистические обязательства, вызывали друг друга на соревнование, чтобы как можно скорее ввести самолеты в строй. Нужно было проверить, как освещается в наглядной агитации ход соревнования, что сделано, а что упущено.
И как же досадно стало замполиту, когда он, обойдя все стоянки, не нашел ни малейших следов хоть какой-нибудь партийно-массовой работы. Ни одного лозунга, ни одного плаката, ни боевого листка! Не говоря уже о доске показателей, о традиционных красных вымпелах. Да и самого секретаря партийного комитета он не встретил. Кого ни спросит - никто не видел.
Майор Гришин заглянул в будку, поставленную здесь для того, чтобы авиационным специалистам было где погреться и передохнуть. Печь давно остыла, от нее несло запахом холодного пепла. Бланки боевых листков валялись на полу вместе с окурками. На стене висел кусок фанеры с надписью: "Задута еще одна домна". Вылинялые буквы почти стерлись. Пожалуй, этот лозунг висел здесь с послевоенных лет, когда восстанавливался Донбасс.
В конце концов секретарь партийного комитета капитан технической службы Донцов был обнаружен на площадке ТЭЧ. Он ползал на коленях под самолетом, сгребал ладонями снег и просеивал его между пальцев.
- Что это вы делаете, капитан? - удивился Горбунов.
Донцов устало поднялся, подул на озябшие руки.
- Да вот беда... Снимали крышку коробки герметизации кабины и нечаянно уронили гайку. А она не больше горошины. И вот неизвестно, куда запропастилась: упала на землю или застряла где-нибудь за обшивкой самолета.
- Гм... секретарь партийного комитета в поисках гайки...
- Приходится. Ведь если она застряла где-нибудь в самолете, это может привести к аварии во время полета! - Донцов не уловил иронии в словах замполита.
...Не повезло полку с секретарем партийного комитета. Осенью, в период отчетно-выборных собраний, политотдел рекомендовал на эту должность некоего подполковника Порожняка. Майор Горбунов обрадовался, услышав об этой кандидатуре. Подполковник - значит, опытный политработник, да и возраста, очевидно, солидного, а раз так, то и большим авторитетом будет пользоваться. У такого секретаря и молодому замполиту будет чему поучиться.
К сожалению, Порожняк разочаровал замполита с первой же встречи.
Стало ясно: кто-то из кадровиков допустил ошибку, не раскусил человека... Приехав в полк и увидя молодого майора-замполита, Порожняк бесцеремонно развалился на мягком диване.
- Тут, братец, дело такое, - начал он, закурив сигарету. - Не хватает года до выслуги. Вот и пришлось ехать к вам в пустыню. А на шее, - он похлопал себя по затылку, - три дочери, как три горлицы. И все обучаются балетному искусству, и каждая требует расходов. Вот такие, братец, дела! Да ты не волнуйся, майор. Жалеть не будешь. Я уже не одного волка съел на политработе. И секретарствовал, и замполитом был, правда, не в полку, а в базе, и инструктором по оргпартработе некоторое время состоял. Знаю, что и как нужно делать, чтобы начальство на тебя не смотрело косо. Выполняй три заповеди и будешь как святой. Первая - держи в ажуре партийное хозяйство, ибо представители политотдела и прессы любят прежде всего копаться в планах, протоколах и резолюциях. Вторая заповедь - своевременно собирай членские взносы и не запускай руку в партийную кассу. Третья - постоянно пекись о наглядной агитации, чтобы вокруг все расцветало плакатами и, как мы в шутку говорим, "лозгунами". А вообще, - махнул рукой Порожняк, - качество политработы - понятие довольно-таки неопределенное. Нет в полку чепе, аварий, выполняется план боевой учебы, - значит, политработа на уровне. А произойдет чепе - все летит вверх тормашками. Тут уж как кому повезет...
У майора Горбунова голова закружилась от этих слов. Ему хотелось схватить этого человека за шиворот и выгнать вон. Еле сдержал себя.
- Не могу разделить ваших взглядов на политработу, - сказал он только.
Порожняк снисходительно улыбнулся. Ему не о чем было тревожиться. Ведь его рекомендует политотдел. Все решено заранее, остается лишь формальная процедура - проголосовать на собрании.
Горбунов посоветовался с командиром полка, собрал членов партийного бюро и рассказал им, что за птица Порожняк со своими "заповедями" и "лозгунами". Члены бюро оказались в тупике. С одной стороны - рекомендация солидного и уважаемого политоргана, а с другой - явный перерожденец.
- Нет, за такого я голосовать не буду, - решительно заявил майор Дроздов.
- И я не буду, - поддержал его капитан Марков.
- И я, - присоединился третий член бюро.
Так и вышли из тупика. Членов бюро поддержали рядовые коммунисты. Порожняка, как говорится, прокатили на вороных.
- В нашем полку вам не место, - сказал Дроздов уже на собрании, как бы подводя черту под выступлениями коммунистов.
Отца трех балерин только и видели в полку.
А капитана Донцова снова выбрали, теперь уже в состав партийного комитета, а потом и секретарем. И хотя его по-прежнему влекли к себе приборы, зато он был честным, порядочным человеком. Ему недоставало лишь умения работать с людьми. Вот и теперь Донцов вместо того, чтобы возглавить партийную работу на стоянках, ползает в снегу в поисках гайки.
- С людьми, с людьми вам нужно работать, - с горечью говорил замполит.
- А чего с ними работать, если они и без того прекрасно разбираются в своих обязанностях? - недоумевал Донцов. - Возьмите, к примеру, техник-лейтенанта Гречку. Завершив работы на своем самолете, он помогает товарищу. А ефрейтор Баклуша взялся голой рукой снаряд и содрал кожу на ладони. Однако в медпункт не пошел, перевязал руку и продолжает работать.
- А сколько самолетов уже введено в строй?
Об этом Донцов не знал. Он не замечал и того, что некоторые авиаспециалисты нарушали правила безопасности при работе с вооружением самолетов, что далеко не все техники следовали примеру Гречки - многие из них слонялись без дела, закончив работы на своих самолетах. А лейтенант Калашников, вместо того, чтобы помогать авиаспециалистам, сидел за капониром и писал пейзаж. Да и некоторые другие летчики строили из себя белоручек.
Получалось так: одни работали до седьмого пота, а другие, попросту говоря, валяли дурака.
Майор Горбунов рьяно взялся за исправление создавшегося положения. Он поручил Калашникову собрать факты и выпустить сатирический листок-"молнию", а сам созвал летчиков на беседу накоротке. Такую же беседу провел с авиационными специалистами Донцов. Была создана из техников-коммунистов группа, которая подготовила переносные лампы для работы после наступления темноты. Затопили будку обогрева личного состава.
Ходом регламентных работ все время интересовался командир полка. Закончив свои дела на КП, он тоже прибыл на аэродром. Это было еще в то время, когда работы шли полным ходом, и он никого не застал без дела.
Возле СКП Поддубный увидел человека с седой козлиной бородкой и хитроватым прищуром узких глаз. На нем был добротный белый кожух, валенки и рукавицы, висевшие на шнурке, перекинутом через шею.
Поддубный не сразу опознал в этом человеке командира здешнего тылового подразделения, который вчера отрекомендовался ему подполковником Сидором Павловичем Рожновым. Встреча состоялась в присутствии генерала, и командир полка, будучи очень занят, не уделил тогда должного внимания своему тыловому коллеге.
Поздоровавшись с козлиной бородой, Поддубный невольно подумал: как же это тебя, дедушка, до сих пор не демобилизовали?
- Здравствуйте, здравствуйте, Иван Васильевич. Кажется, так вас величают? Память-то у меня уже того... - С этими словами Сидор Павлович отвернул полу кожуха, порылся в кармане штанов и вынул старый засаленный кисет.
- Махорочки не желаете? - спросил он, явно разыгрывая из себя простачка. - Или вы к "Казбеку" пристрастились? А я все по-фронтовому. С кисетом никак не расстанусь... Отличный кисет!
Рожнов скрутил цигарку, послюнявил ее и вставил в мундштук. Потом все так же неторопливо снова отвернул полу кожуха, достал зажигалку.
- Вы уж не взыщите, Иван Васильевич, что дымлю махоркой. Оно, конечно, не к лицу офицеру, но я по-фронтовому.
Поддубный наливался неприязнью к старому - уж больно он какой-то невоенный! Ему бы сторожем в колхозе служить, а не тылами заправлять.
Разговаривая, Сидор Павлович подергивал себя за бородку, ухмылялся в закоптелые от махорки усы и вдруг сказал неожиданно серьезно:
- У нас была запланирована учебная атомная тревога. Я собирался объявить ее, но ваши люди не подготовлены. Не годится так, Иван Васильевич. Люди полка прибыли на аэродром без противогазов, без накидок.
- Ну и что? - спросил Поддубный.
- Как это что? Разве вам не известно, что аэродром - это боевая позиция? Раз уж сели - присмотритесь, проверьте, есть ли здесь норы, куда можно укрыться. А вы - сразу за работу. Не положено так при современных условиях. Людей потеряете, технику загубите.
- Нам сейчас не до учебных тревог, - возразил Поддубный. Его раздражал назидательный тон старика, и он добавил: - И уж позвольте мне самому решать вопросы о тревогах.
Дал понять - хозяин аэродрома он, командир полка.
- Я понимаю, Иван Васильевич, но времена теперь такие, что действуй как на фронте, иначе вылетишь в трубу. Я вот, - указал он на грузовик, - привез для вас и противогазы, и накидки, и чулки. Берите пожалуйста. Хватит для всех и бомбоубежищ. Мы здесь не сидели сложа руки. Зарылись в землю как кроты. А как же иначе! Давно прошли те времена, когда землю рыли только для мертвых... Да... Были времена... Сражались мечами, тогда окопы никому и не снились. Но после того уже, как вам известно, появилось огнестрельное оружие. А за ним - пулеметы, танки, самолеты. Куда от них скроешься, как не в землю? А от атомной и водородной бомбы? Конечно, было бы лучше, если б это оружие вообще запретили. Но тут уж ничего не поделаешь! Оно существует, и мы, воины, должны овладевать им. И главное - без паники!
Не желая обидеть старика, Поддубный поблагодарил его за заботу и внимание.
- Правильно, Сидор Павлович, - сказал он. - Паника - страшнее любого оружия, пусть даже самого новейшего. Но если уж зашла речь о бомбоубежищах, то вам придется мне их показать. А то я могу подумать: задается здешний тыловик, а ничего такого нет.
- О, сделайте одолжение, - охотно согласился подполковник Рожнов. Он, казалось, только этого и ждал.
Оба командира пошли в направлении дежурного домика.
Там оказалось капитальное, добротное бомбоубежище для летчиков и авиационных специалистов дежурных экипажей.
- Такое же бомбоубежище оборудовано у нас и на противоположном конце аэродрома, - сообщил Сидор Павлович, довольный тем, что приятно удивил командира полка.
...Подполковник Рожнов был старым авиационным тыловиком. В годы Великой отечественной войны он провел свой батальон аэродромного обслуживания со всеми его складами, бытовыми мастерскими, канцеляриями и столовыми от Днестра до Волги и от Волги до Эльбы, обслуживая преимущественно истребительные полки, которые всегда выдвигались ближе к передовой.
Доставалось БАО не только от бомбардировочной авиации противника, но также и от его дальнобойной артиллерии. Однако за всю войну Сидор Павлович подписал лишь пять похоронных.
Пять похоронных за четыре года! И все потому, что даже официанток, санитарок и прачек приучил рыть окопы и щели, стрелять из карабинов, метать гранаты, маскировать объекты и технику.
Что касается техники, то к концу войны батальон имел, например, автомашин втрое больше, чем в начале, несмотря на то, что от государства не получил ни одной машины по наряду. Водители подбирали на фронтовых дорогах брошенные и испорченные автомобили, ремонтировали их, частенько из десяти разбитых и искореженных ЗИСов или ГАЗов собирали одну и вводили в строй.
Много было и трофейных. "Круппы", "мерседесы", "фиаты" - вся Европа, как любил говорить Сидор Павлович, двигалась у него на колесах, возила топливо, патроны, обмундирование, консервы, картошку, капусту - все необходимое для летного полка. Среди водителей, между прочим, был один румын - пленный солдат Петре Чернеску. Он не только добровольно сдался в плен, но и прихватил с собой в "оппель" полковника немецко-фашистских военно-воздушных сил, связав ему руки и забив портянкой рот...
После проверки румына, как вполне надежного, Сидор Павлович оставил при батальоне. Вскоре солдат волею писарей превратился из Петре Чернеску в Петра Черненко и совсем своим человеком стал в батальоне. 23 февраля 1945 года он получил медаль "За боевые заслуги". Когда завершилась война и началась демобилизация, призадумались: как быть с пленным, получившим награду Советского правительства? Дело дошло до штаба фронта, а потом и до Москвы. А там вопрос разрешили просто: демобилизовать румынского гражданина Петре Чернеску, как воина Советской Армии, оставить ему медаль, поскольку он ее заслужил, выдать соответствующие документы, деньги и продукты на дорогу. Молодой румын, который пришел к нам вражеским солдатом, а возвращался на родину другом, прямо-таки заплакал на радостях.
Во время молниеносного наступления войск фронта, когда БАО оседал на том или ином аэродроме лишь на несколько суток, после чего снова двигался вперед, торопясь на запад, Сидор Павлович носился над фронтовыми дорогами на По-2, подгоняя свои автоколонны и присматривая за порядком. А чтобы отличить автомобили своего батальона от автомобилей других частей, распорядился нанести на кабинах эмблемы - белые треугольники. Увидит, бывало, Сидор Павлович где-нибудь такой блуждающий треугольник - прикажет пилоту посадить самолет возле дороги и всыплет шоферу за отставание от колонны.
Закаленный на войне, Сидор Павлович и теперь сохранял черты боевого фронтовика, хотя внешне уже выглядел стариком. Он был необычайно строгим и взыскательным начальником.
Показывая командиру полка бомбоубежище, Сидор Павлович, как бы между делом, но с определенной целью завел разговор о снабжении, о том, чем богато и чем бедно тыловое подразделение и, в конце концов, сказал без обиняков:
- Наше подразделение - это не дойная корова. Своего молока она не дает. Все, что у нас есть на складах, получено от государства и принадлежит государству. Поэтому давайте, Иван Васильевич, сразу так и условимся: требуйте от нас только то, что вам положено, и не больше!
- Мне известно, что представляет собой тыл, - заметил Поддубный, постепенно меняя первоначальное мнение о Рожнове. - Известно также, что у некоторых тыловиков среди зимы и снега не выпросишь...
- О! - Сидор Павлович нацелился указательным пальцем на своего собеседника. - Вы, Иван Васильевич, типичный представитель летного полка. Вам только подавай! Подавай и давай. Вот именно такие, как вы, привыкли хватать со склада все, что нужно и не нужно, - может, когда-нибудь пригодится... Нужен, скажем, один моток контровочной проволоки - техник или механик тянет два, три, набивает карманы всякими винтиками, пружинками, лампочками, предохранителями, а потом все это портится, разбазаривается. Не так ли, а?
- Плюшкины в полку есть, - заметил Поддубный. - Но имейте в виду, Сидор Павлович, для нас с вами самое главное - это боевая готовность полка, а она во многом зависит и от контровочной проволоки, и от лампочек, и от всего прочего...
- Так о чем же я и толкую, - цеплялся за свое Рожнов. - Если оно, это имущество, есть на складе, то будет и на аэродроме, а если распылится по карманам да ящикам, то там и пропадет. И прошу вас предупредить всех инженеров и начальников групп: здешний командир базы скуп как черт, сверх лимита не выдаст ничего, хоть умри!
- Хорошо, предупрежу, - усмехнулся Поддубный.
Они спустились еще в одно подземелье. Сидор Павлович, покряхтывая, отворил одну дверь, затем другую - тяжелую, массивную. Неширокий коридор вел в круглой железобетонной яме. Вдоль стен стояли скамейки. Чуть слышно щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнула крохотная лампочка.
- Разве что прямое попадание, а так никакая бомба не причинит здесь беды, - сказал Сидор Павлович.
- Да, это действительно роскошь, - Поддубный с нескрываемым восхищением осматривал добротное бомбоубежище.
- Соорудили мы это без всякой помощи - своими силами. Где ковш экскаватора не брал, там толовые шашки закладывали. А как же! Положение такое: хочешь не хочешь, а зарывайся в землю. Уже мы биты и научены, Иван Васильевич... - ухмыльнулся Рожнов. - Здорово-таки досталось нам в начале войны. И нечего кивать на кого-то, обвинять только тех, кто выше сидел... Вот взять хотя бы меня. До войны я командовал аэродромной ротой. Так, вы думаете, хоть один окопчик вырыл? И за лопату не брался! Грянул гром, тогда и перекрестился. Да поздно было. Многие, в том числе и командир батальона, сложили голову при первом же налете "юнкерсов". Сыпят они бомбы, а мы не знаем, куда деваться. Сбились, как овцы. И хоть бы ямка какая-нибудь попалась - нет. - Он выключил лампочку и продолжал в темноте: - А почему я лопаты в руки не брал? Вот спросите, так и не отвечу. Сказать бы, не знал, что в случае войны бомбы будут сыпаться на аэродром, - не скажешь. Знал, потому что сыпались они на аэродромы республиканской Испании и героической Абиссинии. Все думалось: "Вот мы их, фашистов!.." А если и приходила мысль в голову об окопах и щелях, то все выжидали, что по этому поводу скажет командир батальона. А командир батальона тоже, вероятно, ждал, что скажет старший начальник. А тот старший начальник ждал указаний от кого-то еще постарше... Так и сидели. Некоторые вообще не верили в возможность возникновения войны. А чего там думать да гадать, грянет гром или не грянет? Дело ясное как день: если б не было угрозы войны, то не было б и армии. На какого черта держал бы ее народ на своих плечах? А уж если армия есть, если партия, правительство говорят нам: будьте бдительны, то не зевай! И ты, военный человек, не сиди, сложа руки, не жди, пока какой-нибудь генерал прибудет к тебе в подразделение и скажет: "Вот тут, военные ребятки, выройте окопчик для себя, а то, сохрани вас господь, еще прилетит вражеский самолетик да скинет вражескую бомбочку и перебьет вас..."
Поддубный чувствовал, что за каждым словом этого внешне флегматичного и в то же время многословного старика, за лукавыми интонациями его голоса летел камешек в огород полка и его командира. Но он не обижался на него: это, безусловно, был человек интересный, хитрющий и умный. Пожалуй, любит немного прихвастнуть, но, говоря правду, хвастать есть чем...
Большое впечатление произвели на Поддубного перекрытые и открытые траншеи, щели капониры. Все они были очищены от снега, подметены, прибраны, как перед инспекторским смотром.
- Порядок у вас, Сидор Павлович! - не скрывая удовольствия, признался Поддубный.
Одобренный столь лестным отзывом, видя, что он покоряет командира полка, Сидор Павлович продолжал еще более словоохотливо:
- Потому что старались, как же! Повторяю: аэродром - это наша боевая позиция, и она должна быть оборудована по всем требованиям современного боя. На войне всякое бывает: то ты погонишь противника, то он на тебя насядет - обороняйся тогда! А где наиболее надежная оборона? Не в чистом поле, а в окопе... А попутно давайте, Иван Васильевич, договоримся вот о чем: до сих пор мы сами смотрели за всеми укрытиями, а теперь разделим их между собой. Чья нора - тот и хозяин. Вместе с тем хотелось бы поделиться с вами своим опытом: что и как надлежит делать, чтобы окопы, щели, капониры не заметало снегом, а весной не заливало водой. Согласны, а?
- Я вас слушаю.
- Конечно, вы напишете инструкцию, побеспокоитесь, чтобы подчиненные выучили ее, - все это понятно. Но не думайте, что так все сразу и побегут в укрытия, услышав сигнал учебной атомной тревоги и соответствующую команду. Одни будут прятаться в помещениях, где теплее и уютнее, и прятаться, конечно, не от условной атомной бомбы, а от реального начальника... Желающих укрыться в щель будет очень мало, особенно если она забита снегом. Но вы настаивайте и требуйте, чтобы прыгали обязательно. И вот представьте себе: один раз, второй, третий нырнет летчик или механик головой в снег, а уж на четвертый раз сам, без приказа возьмется за лопату, расчистит свою щель, еще и ветками сосновыми вымостит дно.
А допустим, что какой-нибудь экипаж не завел свой самолет в капонир, хотя и имел соответствующее указание. Мокрую паклю ему в руки и пускай до десятого пота дезактивирует боевую машину на морозе. Будьте уверены - второй раз не захочет. Именно так воспитывали мы шоферов, и теперь они у нас сознательные. А то еще у нас санитары и химики вылавливают "героев", пренебрегающих бомбоубежищами, и отправляют их... Нет, не в санитарную часть языки чесать с сестрами да санитарками. Есть тут у нас помещеньице - без окон и без дверей, - так мы их туда, этих героев.
- Пустяки себе, опыт! - заметил Поддубный.
- Вы хотели сказать - варварский? - подхватил его мысль Сидор Павлович. - Ну что ж... Только я думаю так: главное - и об этом сказал даже Кутузов - сохранить армию, людей. Ьребовательный, строгий командир - лучший друг солдата.
Каким-то неуловимым движением руки Сидор Павлович вызвал к себе водителя и, когда подкатил "газик", сказал Поддубному:
- А теперь поедемте в городок. Если уж осматривать - так все хозяйство. А то скажете: на язык хозяин бедовый, а как до дела - то и поясница задубела...
Они сели в машину. Некоторое время ехали молча, думая каждый о своем. Первым нарушил молчание Рожнов.
- Во время летних тактических учений мы, имитируя взрыв атомной бомбы, применили радиоактивные вещества. И когда разведка взяла пробу грунта и прибор показал наличие радиоактивного заражения, некоторые из солдат бросились наутек, хотя уровень радиации был, разумеется, ничтожный. А о чем это говорит? Очень плохо, если солдат не запомнит, какой уровень радиации опасен для жизни. Вы это тоже имейте в виду, Иван Васильевич, не допускайте паники, заранее готовьте своих летчиков и техников к взлетам и посадкам на зараженном аэродроме. Так-то!
- К этому нам не привыкать! - ответил Поддубный.
- Тем лучше.
Командиры осмотрели казарму, учебные классы, медицинский пункт, баню. Всюду был идеальный порядок. Рожнов - и это на каждом шагу бросалось в глаза - не разрешил подчиненным распоясываться. Каждый военнослужащий, встречая командира, отдавал рапорт. В ответ на его замечания только и слышалось:
- Есть! Будет сделано!
Зашли на склад продснабжения, хотя этот объект менее всего мог интересовать командира авиационного полка.
- Да вы проходите, проходите, Иван Васильевич! - окликнул Поддубного Сидор Павлович, заметив, что тот задержался у порога. - Ведь вы будете начальником гарнизона, а значит, обязаны побывать везде.
Возле стеллажей стоял сухощавый паренек в белом халате, надетом поверх кожуха. На шапке - следы солдатской звездочки. Очевидно, паренек недавно ушел в запас и остался в подразделении служащим.
Сидор Павлович проверил весы. Они были как в аптеке. Но почему остатки рыбьей чешуи застряли в щелях прилавка? А это что такое? Мука? Просыпалась?!
Кладовщик поспешно начал вытирать прилавок, а Сидор Павлович неторопливо зашагал между стеллажей, ощупывая ящики, мешки, принюхиваясь и присматриваясь ко всякой всячине.
- А почему бочка протекает? - послышался его зычный голос откуда-то из-за груды ящиков. - Сбросили небось с машины как бревно! Так и портится народное добро.
Кладовщик стремглав побежал к командиру.
- Я уже начал опорожнять эту бочку с селедками.
- Но я спрашиваю, почему она потекла? А? По какой причине?
Молчание.
- Не интересует вас тара, вот что! - заключил Сидор Павлович. - Если еще раз замечу такое безобразие - накажу или удержу стоимость испорченной тары.
Не найдя, к чему бы еще можно было придраться, Сидор Павлович пригласил командира полка в овощехранилище. Тут пахло квашеной капустой, укропом, солеными огурцами. Идя впереди, командир базы вдруг исчез куда-то, словно провалился между рядами бочек. Но вот блеснул огонек, послышалось знакомое кряхтение, и Сидор Павлович вынырнул из темноты, держа на вилке огурец.
- А ну, дегустируйте, Иван Васильевич. Это собственного соления. У нас подсобное хозяйство. Да вы не брезгуйте, никакой нечисти здесь не водится. Бочки закрыты. За антисанитарию я по три шкуры спущу и с хозяйственников, и с медиков.
Поддубный отмахнулся:
- Я не очень разбираюсь в солениях.
- Э-э, не говорите так! Чтоб мужчина да не разбирался в закусочке! Не поверю!
Огурец действительно был очень вкусен - крепкий, ароматный, пропитанный запахом укропа и дубовых листьев, он приятно хрустел на зубах.
- А теперь идемте, я покажу вам еще не такое богатство! - с гордостью сказал Сидор Павлович. - Вы окончательно убедитесь в том, что попали к богатой теще. Вам явно повезло, Иван Васильевич! Никто не заболеет цингой. Огурцы есть. Морковка тоже. Свекла, лук - все витамины. И еще кое-что про запас!
Возле овощехранилища стоял бревенчатый сарайчик. И когда заведующий складом снял замок и отпер дверь, Поддубный увидел мерзлые туши, свисающие из-под потолка на железных крюках.
- Ну что? - хитровато прищурился Сидор Павлович, поглаживая от удовольствия козлиную бородку. - Это дикие козы. У нас немало отличных охотников. Но для чего им столько мяса? Вот мы и решили: каждую убитую голову актовать и - на продовольственный баланс. Вот и прикиньте, сколько мы мяса сэкономили! Эге, актуем! Оно хоть и дичина, а тоже принадлежит государству. Не где-либо охотимся, а в своих лесах... Да нет, мы не браконьеры. Все по закону!
Слушая Рожнова, Поддубный невольно сравнивал его с полковником Сливой, своим тестем. Оба офицера состарились на воинской службе. Однако Семен Петрович размяк на склоне лет, потерял былую энергию, превратился в добродушного деда.
И хотя он подстегивал себя, накручивал усы и говорил: "Есть еще порох в пороховницах", но пороховницы эти были уже насквозь дырявые. Поэтому и напомнили ему о рыбной ловле...
А Сидора Павловича годы не брали. Он еще был, так сказать, в боевой форме. Поэтому его и не демобилизовали до сих пор: разумный командир и заботливый хозяин!

Сидор Павлович еще куда-то тащил Поддубного, но тот решительно отказался - некогда. Приближался вечер - морозный и неспокойный. Нужно было ехать на аэродром, еще раз проверить, как там обстоят дела с регламентными работами.
Ровно в двадцать часов по местному времени он был уже в дежурном домике. Минута в минуту прибыл с рапортом инженер-подполковник Жбанов. Вошел усталый, вымазанный маслом, вяло козырнул:
- Регламентные работы выполнены! Все самолеты, за исключением двух, введены в строй. Но вы можете доложить комдиву, что все самолеты готовы, - добавил Жбанов. - На одном гайку потеряли - найдем утром. На втором возникла необходимость заменить двигатель. Завтра в десять утра работы будут завершены.
- Нет, Кондрат Кондратьевич, так не годится, - возразил Поддубный. - Сегодня я солку своему командиру, а завтра меня обманут мои подчиненные. Нет, нет, так не годится. Это было бы чистейшим очковтирательством.
- Я отвечаю за свои слова! Сказал - будет сделано, значит, будет! - настаивал инженер.
- Вот когда сделаем, тогда и доложим: все самолеты в полной боевой готовности. А пока что готовы не все.
- Мы сделали сегодня почти невозможное! - с досадой воскликнул инженер.
- Знаю, Кондрат Кондратьевич! Вы и ваши подчиненные поработали на славу. Благодарю за службу. А неправды говорить не стану и вам не рекомендую. Дело скользкое и никому не нужное. Помните, как сказано у Козьмы Пруткова? "Единожды соглавши, кто тебе поверит?"
- Какая же это неправда? - пожал плечами инженер. - Ведь завтра с утра... Никто и знать не будет... Это просто формализм!
Но, увидя строгий взгляд командира, инженер замолчал.

Глава четвертая
Врач был неумолим.
Только на пятую ночь капитана Телюкова допустили к боевому дежурству.
И как раз этой ночью над аэродромом разгулялась пурга. Растревоженная ледяными ветрами тайга глухо шумела и стонала. Гудели моторы автомобилей и тракторов, что ползали по летному полю, подметая его и срезая свежие наметы снега. Вздымались в небо ослепительные лучи прожекторов - это метеорологи определяли высоту облаков. А они все ниже и ниже опускались к земле... 250... 200... 150... и наконец 100 метров.
Подполковник Поддубный связался по телефону с КП дивизии. Оттуда сообщили: погода испортилась на всем побережье, ни у одного аэродрома нет посадочного минимума.
- Плохи наши дела, товарищи, - обратился Поддубный к летчикам. - Садиться негде. Но не исключена возможность, что именно в такую погоду, идя выше облаков, к нам пожалуют непрошеные гости. Надо, следовательно, быть начеку.
Командиру не оставалось ничего другого, как напомнить подчиненным, где находится зона вынужденного катапультирования.
- На катапульте, так на катапульте, мне не привыкать! - спокойно согласился Телюков.
В душе он даже хотел, чтобы именно в эту ночь ему посчастливилось один на один встретиться с нарушителем. Если уж лезут провокаторы, то пускай лезут в его, Телюкова, дежурство. Он уж даст наглецам прикурить! Так даст, что неповадно будет. Второй раз не захочется рисковать...
Заручившись согласием командира полка на первый вылет по сигналу КП, Телюков пребывал в отличном настроении, шутил с товарищами, сыпал остротами.
- Ты, Вано, - говорил он стажеру академии капитану Махарадзе, - ложись спать. Можешь преспокойно храпеть до утра; после меня тебе все равно нечего будет делать в воздухе.
- Знаешь, слепой сказал - увидим! - ответил Махарадзе, который тоже был не менее опытным и боевым летчиком-истребителем.
- Ложись, князь, ложись! Кстати, почему это тебя князем величают? Ты что, действительно голубой крови?
- Голубой.
- Не болтай!
- Серьезно.
- А как же тебя в партию приняли?
- Так и приняли. И в академию взяли.
- Странно. Осколок именитого рода и вдруг - в партию.
- А вот так, брат, получилось...
Завязался тот досужий разговор, который, пожалуй, можно услышать только в дежурном домике, где летчики-перехватчики днюют и ночуют, иногда месяцами сидя без дела, но не имея права никуда отлучаться. Каждую минуту, каждое мгновение любого из них, а быть может, и всех вместе могут поднять в воздух. Летчикам разрешается спать, но одетыми, держа при себе шлемофон и сумку с кислородной маской; разрешается играть в шахматы, в домино, читать книги, слушать радио. Одним словом, развлекайся, но никуда не отлучайся.
Этой ночью подполковник Поддубный тоже дежурил в роли рядового летчика, и его тоже заинтересовало, почему в самом деле Махарадзе называют князем. Шутят, что ли?
- Да нет, есть в этом доля правды, - смутился Махарадзе, когда командир спросил его об этом. - Познакомился я с одной девушкой, - начал он неторопливо, - а вскоре и свадьбу сыграли. Месяц спустя ко мне в авиационный городок приехала теща в гости. Посмотрела, как мы живем-поживаем, а потом шепчет мне доверительно: "Ты, Вано, - говорит, - не забывай, что ты теперь не какой-нибудь простолюдин... Ты забудь, что отец твой пастухом был. Ты теперь князь". Я подумал, что она маленько того... Нет, гляжу, вынимает теща из-за пазухи какие-то засаленные бумаги. А на тех бумагах - черным по белому - гербы старинные... Читаю. Оказывается, все правильно. Моя теща - княжеская дочь, а моя, значит, жена, выходит - княжеская внучка. Так получается.
Обидно мне стало и как-то не по себе... Схватил я те бумаги и хотел в печку сунуть. Сословия, говорю, давно отменены и не позорьте, мамаша, доброго моего имени. Ох и взялась же она за меня и давай отчитывать! И негодяй я, и плебей, и простолюдин, кем только на обзывала! Слушал я, слушал да и указал теще на дверь. Заодно и жену хотел туда же спровадить. Но оказалось, она за меня. Говорит: господи, как мне осточертела эта возня с гербами!
Ну, теща ушла, а я призадумался. Что ж теперь делать? Только-только в кандидаты партии вступил, и отец у меня коммунист, а тут такая петрушка... Обратился за советом к секретарю партийного бюро. Так, мол, и так, говорю. Женился, а жена, говорю, оказалась осколком титулованного рода - внучка князя. Секретарь выслушал и пальцем мне грозит: не крути, говорит, Вано, хвостом! Женился - живи!
Не поверил, значит. Я - к замполиту полка. Так и так - и опять за свое. Жена, мол, с прошлым, внучка князя, как быть?
Поглядел на меня замполит, усмехнулся, а потом сказал с досадой: "Всяких субчиков, охотников разводиться, встречал, а с такими еще дела не имел!" Я ему твержу: серьезно, мол, докладываю.
Не поверил и замполит.
Тогда обратился я к начальнику политотдела, взял рангом выше. Выслушал он меня очень внимательно и говорит: "Ума у тебя палата, а разума маловато. Обед сама готовит? - спрашивает. "Сама", - говорю. "И белье сама стирает?" - "Сама", - говорю. "И полы моет или служанку нанимает?" - "Моет, - отвечаю, - сама, да еще иной раз пуговицы на мундире асидолом чистит, штаны гладит". - "Так какая же она княжна? Трудящийся человек - это уже наш человек. Живите себе, товарищ Махарадзе, ведь вы любите свою жену?" Я признался, что люблю. Так и живем. И сын у нас есть.
Капитан Махарадзе рассказывал эту историю с грузинским акцентом, с добрым народным юмором. Поддубный и Телюков хохотали от души.
- Ну, ты артист, Вано, ей-богу, артист! - восхищался Телюков.
В определенное время к дежурному домику подкатил грузовик, за окном сверкнули фары. У Телюкова екнуло сердце. Привезли ужин.
Нина вошла не то в собачьей, не то в волчьей дохе и в таком же сером меховом капюшоне. Ее можно было принять за эскимоску.
С той поры как Телюков получил пощечину, он больше не заигрывал с девушкой. И злился на нее, и стыдно ему было. "Аллах вас всех возьми! - рассуждал он. - Что же это получается? Какая-то девчонка залепила пощечину офицеру-летчику!"
И сейчас, увидя ее, он отвернулся, даже не поздоровался.
А сердце все же екнуло. С чего бы это?..
Девушка сгружала ящики с продуктами и посудой и переносила в комнату, где обычно ужинали дежурные экипажи. Ей никто не помогал.
Украдкой Телюков наблюдал за ней, когда отворялась дверь. Она казалась ему в своем наряде просто очаровательной. Нина, очевидно, чувствовала на себе его взгляд и заметно волновалась.
Взвалив на плечи тяжелый ящик, она неожиданно споткнулась на скользких ступеньках и съехала вниз. Послышался грохот бьющейся посуды. Телюков поспешил на помощь, помог девушке подняться.
- Ушиблись? Сильно?
- Спина... ой... - простонала официантка.
Ее губы искривились, как у ребенка, готового расплакаться. И таким нежным-нежным показалось Телюкову лицо девушки. Взял бы и расцеловал...
- Спасибо, капитан, - она с трудом выпрямилась, замирая от боли.
Телюков отвел ее в комнату и, возвратившись к злополучному ящику, поднял его.
- Э-э, да тут, кажется, одни черепки остались.
- Правда? - испуганно спросила Нина.
- Ей-ей!
Осмотрели ящик. Из десяти тарелок уцелело только четыре.
- Я уже имела предупреждение по поводу этой посуды. Теперь меня уволят.
- За разбитые тарелки?
Нина чуть не плакала.
- У меня уже не хватит зарплаты, чтобы расплатиться.
Телюков поспешно сунул руку в карман тужурки.
- Вот, возьмите, - протянул он девушке десять рублей.
- Нет, нет, спасибо, не нужно! Вы-то здесь ни при чем!
- Ну так что, что ни при чем. Возьмите, прошу вас!
Но Нина упорно не соглашалась взять деньги.
- Ну, как хотите, - сказал Телюков и вышел во двор. То, что он предлагал официантке деньги, кое-кто мог бы истолковать превратно, не следовало этого делать при всех.
Пурга усилилась. Помигивая карманным фонариком, техник-лейтенант Гречка ползал под фюзеляжем самолета с деревянной лопатой, выгребая из-под шасси снег. Увидев летчика, он начал чертыхаться на чем свет стоит, кляня погоду и незавидную судьбу "технаря".
- Вот служба так служба, - ворчал техник, орудуя лопатой. - За ночь намаешься, как сукин сын, а утром придешь домой, а жена и говорит: "От тебя керосином несет, электропроводкой ахнет, как конским потом от цыгана..." И отворачивается, каналья, вместо того чтобы приласкать да согреть мужа!
- Это ваша-то жена? - усомнился Телюков. - Такая заботливая, такая простая и добрая женщина! Не поверю!
- Все они со стороны простыми кажутся, - ответил Гречка. - Впрочем, я не обвиняю свою женушку. Как-никак и чаем горячим напоит, и блинов напечет, а я страсть люблю блины, да еще маслом политые!
- Да, а тут, брат, иной раз придешь домой - холодно, пусто, хоть собак гоняй... Неуютно, грязно...
- А вы женитесь.
- На ком?
Гречка лукаво прищурился:
- А хоть бы и на Нине. Вы не смотрите, что она официантка. Ого! Такую днем с огнем не сыщешь! У-ух, девка! Знаете, лицо у нее - ну, чисто артистка! А загляните в глаза - синие, чистые, как вода в кринице... Это понимать надо! У плохого человека таких глаз не бывает! Да и не избалованная, видать...
Никак не ожидал Телюков таких советов от Гречки. Он был уверен, что техник-лейтенант и в мыслях далек от девушек... В он глаза расписывает... Вишь ты, пригляделся, стало быть...
Бросив лопату, Гречка пошел ужинать, а Телюков зашагал взад и вперед между самолетом и дежурным домиком, неотвязно думая о Нине. Она, как тень, следовала за ним, не оставляя его ни на минуту. Он вспоминал каждый ее жест, улыбку, выражение глаз, излучавших столько тепла... "Вот возьму да и женюсь на ней, - взволнованно думал он. - Разве это так сложно? Где здесь лучшую найдешь? Да и есть ли лучше? Вот и Гречка такого же мнения..." Он потирал руки от радости, охватившей его всего. "А что, если она не согласится? - вдруг закралось в душу сомнение. - Как не согласилась Лиля... Что тогда, а?"
Этот вопрос раскаленным гвоздем застрял у него в голове. Страшно было даже подумать, что еще раз он получит отказ, как получил от Лили.
Дождавшись, пока все поужинали, Телюков набрался храбрости и решительно вошел в столовую.
- Ну как, Ниночка, осталось там что-нибудь для меня? Или, может быть, вы обо мне забыли? А я, правду говоря, проголодался. Вола съел бы! Кстати, был такой обжора, только, конечно, не в нашем полку; это было еще в старое время, в царской армии. Хотите, я расскажу вам об этом случае?
Раздавая ужин, Нина сбросила с себя свое меховое убранство и осталась в своем белом халате, резко оттенявшем смуглость ее кожи и синеву глаз.
- Ужин вас ждет. Садитесь пожалуйста.
- Вот спасибо. Так рассказать про обжору? Это очень интересная история! (Телюков придумал ее для того, чтобы задержать Нину).
Девушка поставила перед летчиком тарелку с гуляшом.
- Ешьте, а то остынет.
- Садитесь возле меня, - Телюков указал на стоящий рядом стул. - Ну, пожалуйста!
Нина, подумав немного, примостилась возле него, сморщившись от боли.
- Так вот, слушайте. Звали обжору Петром. Служил он денщиком у одного офицера. Этот офицер сказал однажды другому офицеру, своему приятелю:
"А мой Петр и вола съест!" - "Врешь!" - "Нет, говорит, не вру". Офицеры были навеселе, томились от безделья и обрадовались случаю заключить интересное пари. "Съест Петр вола!" - "Не съест!" Ударили по рукам. Офицер подозвал к себе денщика, строго спросил: "Съешь, Петр, вола?" - "Так точно, ваше благородие! Съем". - "Ну, - говорит офицер, - смотри, каналья! А то я все имение на кон поставил. Не съешь - с сумой пустишь меня по миру. Но перед тем три шкуры с тебя сдеру!" - "Да чего ж это я не съем!" - даже обиделся денщик. "Ну, гляди, каналья!"
Купили и зарезали вола. Собрались со всего полка куховары и давай бифштексы жарить да к столу подавать. Принесут порцию - Петр съест, принесут вторую - съест. И так все ест да ест. Вот уже от вола осталось только одно бедро. Петр подходит к своему барину...
- Ой, жаль! - сочувственно воскликнула Нина. - Так и не съел?..
- Минуточку, Нина, слушайте дальше. Подходит Петр к своему барину и шепчет ему на ухо: "Ваше благородие, а когда ж они мне целого вола подадут? А то все дразнят и дразнят этими бифштексами, или как их там называют..."
Нина расхохоталась:
- Это - анекдот!
Телюков рассказал еще пару смешных историй, а о чувствах своих и намерениях не промолвил и слова. Даже не заикнулся. Не хватило смелости. Да и серьезны ли эти намерения?.. Об этом следует еще подумать.
Он помог девушке сложить в ящик посуду и отнести их в машину.
- Спасибо вам, капитан, за смешные истории.
Нина явно не торопилась в кабину, хотя шофер уже завел двигатель. Телюков поймал ее за руку, слегка пожал... Нина не отняла руки. Какое-то время они стояли молча.
- А как вы сядете, если придется подняться в небо? Ведь темно, да и буран... можно заблудиться.
- О, нет! Локаторы приведут на аэродром. Как-нибудь да сяду, а не то на парашюте выброшусь.
- Не боитесь?
- Нет. Самолет - это ведь не лыжи, - многозначительно сказал он.
- Ну, счастливо вам!
Телюков почувствовал на своем лице ее дыхание - горячее, взволнованное.
- Счастливо вам! - повторила Нина, стремительно повернулась и побежала к машине...

В дежурном домике продолжалась обычная ночная жизнь. Подполковник Поддубный и капитан Махарадзе сражались за шахматной доской. В соседней комнате техники и механики играли в домино - слышались азартные удары костяшек о стол. Под завывание бури за окном дремал за своим столом радист-телефонист - смуглый, скуластый солдат-казах, по фамилии Исимбаев. Но это только казалось, что он дремал. Третий год дежурит солдат за этим столиком, и не было случая, чтобы пропустил какой-нибудь сигнал.
Телюков примостился к приемнику "Балтика". Часами мог он просиживать за приемником, вылавливая в эфире "интересные передачи". А интересовала его преимущественно легкая музыка. Иногда она настолько заражала его, что, когда не было начальства, он вскакивал с места и начинал изгибаться в танце с воображаемой партнершей.
Надрывались скрипки, ритмично ухал контрабас. И сквозь эти невесть откуда доносившиеся звуки Телюков слышал только одно - слова Нины, звенящие в его ушах: "Счастливо вам".
Обыкновенные слова, а как согревают они душу! И до чего приятно сознавать, что тебя любят! А что он не безразличен Нине, Телюков уже не сомневался, безошибочно угадывая охватившее Нину чувство. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью, и он окликнул капитана Махарадзе, как только тот вышел из-за шахматного столика, проиграв очередную партию командиру.
- Послушай, Вано, тебе нравится Нина?
- Официантка?
- Да, только ты потише.
- Влюбился?
- Ну, ты прямо в лоб. Я просто... спрашиваю.
- О, бедный мальчик! Ты определенно влюблен!
- Допустим. Только - молчок. Иначе я тебе ребра переломаю.
- Вай-вай, это не так-то просто, друг мой!
- Однако имей это в виду. Впрочем, я считаю тебя порядочным человеком.
- Между прочим, моя жена обо мне такого же мнения.
- Брось шутки. Я спрашиваю серьезно. Не будут надо мной подтрунивать? Ведь она - официантка...
- Так ты серьезно увлечен?
- Кажется, да.
- Ну, молодец! Ей-богу, молодец! Очаровательная девушка. А ты - пребольшая дрянь. Официантка! Ну и что с того?
- Вано, дай я тебя поцелую!
- Пожалуйста, если это доставит тебе удовольствие. - Вано выпятил губы, ощетинив колючие усики.
Телюков крепко сжал друга в объятиях. Он был счастлив.

Ночь миновала спокойно, без тревоги.
С восходом солнца на аэродром прибыли летчики дневной смены. Среди них - лейтенанты Байрачный и Скиба. Им повезло: вьюга под утро улеглась, облачность поднялась. В небе появились голубые просветы.
Пожелав товарищам успешного дежурства, Телюков направился к своему самолету, чтобы помочь технику загнать его на стоянку. Злой, колючий утренний мороз неприятно стягивал кожу на лице. Телюков снял рукавицы, чтобы натереть щеки снегом, как вдруг услышал за спиной чьи-то торопливые шаги. Оглянувшись, он увидел командира полка.
- За мной, в полет! - крикнул он на ходу.
- Пара, в воздух! - послышалось из громкоговорителя.
Техники и механики срывали с самолетов заглушки, чехлы и чехольчики, открывали кабины.
Скорее, скорее! В воздухе нарушитель границы!
И вот пара перехватчиков с бешеным ревом и шумом снялась со старта, понеслась по бетонке, взметая позади себя тучи снежной пыли, в которой потонули и дежурный домик, и автомобили, и люди.
Такова она, служба истребителя-перехватчика. Только что был на земле - и уже в воздухе! Только что Телюков мечтал о встрече с Ниной, а теперь летит на встречу с вражеским самолетом. Не знаешь, когда взлетишь, куда заведет тебя штурман наведения, где сядешь и что вообще случится с тобой через несколько минут...
Вырвавшись в заоблачные дали, Поддубный и Телюков в паре пошли дальше, набирая высоту. Летели молча, чтобы не обнаружить себя. Окрашенные солнцем пурпурные облака простирались над морем ярко-розовой дымкой. Прямо по курсу висел холодный хрустальный полумесяц - на нем только и можно было остановить свой взгляд в безграничной и однообразной лазури небесного свода.
Наведение осуществлял майор Гришин. Он бросал в эфир кодом: высота нарушителя границы - 11.200 метров, скорость - 900 километров, цель одиночная.
Ничего особенного. Обыкновенный самолет-нарушитель. Очередной разведчик, а то и просто тренировка экипажа.
Цель не маневрирует, идет по прямой. Очевидно, какой-нибудь штаб проинформировал экипаж самолета о том, что на морском побережье всю ночь бесновалась пурга, а если так, то незачем остерегаться советских истребителей, которые преспокойно стоят на заметенных снегом аэродромах.
Наивное представление о боевой готовности советской авиации!
Первым заметил нарушителя границы капитан Телюков - далеко видел он в воздухе! Но то, что он обнаружил, не было еще самолетом. Еле уловимая глазом точечка. Конечно, никто, кроме летчика-перехватчика, не обратил бы на нее внимания. А в Телюкове уже закипала кровь. Он выдел в небе своей Родины чужой самолет, который должен был быть посажен или сбит.
Точечка постепенно превращалась в стрелу, а стрела - в двухмоторный реактивный бомбардировщик.
Опознавательных знаков на нем не было. Чей самолет? Кто послал его сюда? Об этом можно было только догадываться...
Когда-то, в пору далекого средневековья, просторы морей бороздили пиратские корабли. На их палубах тоже не было опознавательных знаков - ни названий, ни флагов. Разбойники не выдавали себя. То были грабители и головорезы. И вот в двадцатом веке появились потомки этих разбойников - воздушные пираты. Только это не просто грабители, которых интересует золото, драгоценности. Это разбойники, действующие по указаниям своего правительства, заинтересованного в развязывании войны. Не сундуки в трюмах, а целые страны и народы интересуют этих новоявленных пиратов.
Лжет, нагло лжет то правительство, которое заявляет, будто оно не желает войны, а вместе с тем засылает в воздушное пространство чужого государства свои самолеты.
Давно уже служит в авиации капитан Телюков, но не помнит случая, чтобы советский самолет пересек границу какого-либо сопредельного государства, тем более преднамеренно. Кто по-настоящему не хочет войны, тот доказывает это на деле.
Уничтожение пирата всегда считалось благородным поступком. Вот и он, Телюков, идет сейчас на святое задание. Идет во имя своей Родины, во имя всего человечества. Не сдастся воздушный пират, откажется сесть на аэродром - рухнет в море, пойдет туда, где покоятся кости его предков, которых побеждали в море люди сильные и мужественные, верные защитники родной земли.
Перехватчики приближались к бомбардировщику со стороны опускающегося солнца, прячась в его лучах. Телюков следовал за командиром на определенной дистанции, сохраняя выдержку и хладнокровие. Это было его первое боевое крещение, и он старался не ударить лицом в грязь. Он ясно представлял себе схему перехвата: истребители заходят в заднюю полусферу, берут бомбардировщик в "клещи" и ведут на свой аэродром.
Да, замысел командира был именно таков. Однако эта схема вскоре нарушилась.
В момент, когда подполковник Поддубный начал описывать дугу, бомбардировщик неожиданно развернулся вправо и, не реагируя на предупредительные сигналы, открыл огонь. Трассирующие пунктиры прошли над кабиной МиГа, и Поддубный невольно пригнулся, повинуясь инстинкту самосохранения. Одновременно он бросил свой самолет в пике и, выходя боевым разворотом, скомандовал Телюкову:
- Бей его!
И добавил такое слово, которого Телюков никогда прежде не слышал от командира полка, хотя тот не всегда был сдержан.
Поддубный, все время наблюдая за бомбардировщиком, не видел Телюкова. Наконец он заметил его истребитель над бомбардировщиком. МиГ как-то необычно вел себя, будто падал на левое крыло. Но вот блеснул огонь, МиГ резко взмыл вверх, а над бомбардировщиком заклубился черный дым.
Вскоре бомбардировщик начал разваливаться на отдельные части. Похоже было на то, что снаряды Телюкова угодили в перекрестье лонжеронов.
- Как чувствуете себя, 777? - вызывал Поддубный Телюкова, самолет которого, выйдя из атаки, описывал в небе дугу.
- Как бог! - долетело в ответ.
- Самолет не поврежден?
- Нет, все в порядке!

Так полк Поддубного открыл свой боевой счет.
Телюкова, как только он вернулся на аэродром и вылез из кабины, однополчане встретили оглушительным "ура" и на руках принесли к дежурному домику.
Зная, что в подобных случаях победителю следует держать себя скромно, Телюков пытался возражать:
- Да что вы, товарищи! Каждый ведь на моем месте ... что вы, право... - Но вскоре, однако, он забыл о скромности и заговорил другим языком: - А кому не известно, что я никогда не давал промаха? Чего ж вы в самом деле! Коль уж прицелюсь - значит, все. Как же иначе!
На розыски обломков сбитого самолета и его экипажа были посланы вертолеты. До позднего вечера кружились они над морем, чайками припадая к волнам, - все было напрасно.
Морская пучина надежно хранила тайну воздушной схватки.
На фронте существовала традиция: летчику, сбившему вражеский самолет, пекли в столовой БАО пирог и торжественно преподносили его летчику.
Придерживаясь этой традиции, Сидор Павлович приказал кондитерам испечь торт, на котором было выложено кремом: "Герою-перехватчику".
Во время ужина Нина внесла торт. Подойдя к столу, за которым сидел Телюков, она, по старинному русскому обычаю, отвесила ему поясной поклон и произнесла заранее приготовленную фразу: "Наше вам уважение, капитан! Пусть это будет не последний ваш героический подвиг во имя славы, свободы и независимости Отчизны!"
- Спасибо! - взволнованно ответил летчик, принимая "хлеб-соль".
- Э, нет, не так! - возразил майор Дроздов. - Сразу видно, что человек не был на фронте. Вы должны поцеловать девушку - таков обычай, и так именно водилось на фронте.
- Поцеловать! Поцеловать! - донеслись со всех сторон веселые возгласы.
Телюков посмотрел на Нину, словно спрашивая ее согласия, и не то ему показалось, не то и в самом деле Нина одобряюще улыбнулась ему. Он наклонился к девушке и коснулся губами ее горячей щеки.
- Не так, не так целуешь! Ай-ай-ай! Вай-вай! - громче всех кричал Вано Махарадзе.
- А ну покажи ему, Вано, как надо! - предложил кто-то.
Вспыхнув, Нина убежала на кухню и не появлялась до конца ужина. Торт съели, и Телюков пошел домой, ощущая на губах тепло поцелуя. Возле коттеджа его догнал Вано.
- Ну что ты Филипп, право! Рогом - козел, а родом - осел! Дурной какой-то... Вай-вай! Такая девушка, а ты поцеловать и то не смог! Гляди, перехватят ее у тебя! Это, брат, тебе не в воздухе, а на земле!
- Не перехватят! - убежденно сказал Телюков.
- О, глупец ты! Осел, настоящий осел...
- Иди ты к черту, Вано! - Телюков оттолкнул от себя не в меру расходившегося друга.
- Ах, так? Защищайся же, каналья!
Они схватились. Вано был намного сильнее Телюкова, но зато уступал ему в ловкости. Летчики попадали в снег. В пылу борьбы они не заметили, как подошел майор горбунов и осветил их карманным фонариком.
- С ума посходили, что ли? - искренне удивился замполит.
- Да это мы так, - смутился Телюков.
- Вечерняя разминка, - отшучивался Махарадзе.
- С февралем в мозгах! - замполит покачал головой и пошел к себе.
- шутки шутками, - отряхиваясь от снега, сказал Махарадзе, - но я тебе говорю серьезно - не зевай. Нина - вай-вай! И не век же тебе бобылем ходить. Я уже написал домой письмо с просьбой выслать лимоны и мандарины к свадебному столу.
- Иди к аллаху!
Но все же совет друга сыграл большую роль в последующем поведении Телюкова. Поразмыслив хорошенько, он решил возвратиться к Нине и поговорить с ней.
Когда он вошел в столовую, там уже никого не было. Нина одевалась, собираясь домой. Чтобы скрыть охватившее его волнение, Телюков начал все в том же шутливом тоне:
- Только что Вано чуть не сломал мне ребра. И все из-за вас, Ниночка. Говорит, что я осел, и заладил одно: "Иди к ней". Вот я и пришел.
- Мило, - улыбнулась девушка. - А если б не Вано, то не пришли бы?
- Все равно пришел бы, Нина... Ведь я ваш должник. Поцелуй остался за мною...
Нина без тени кокетства сказала спокойно и серьезно:
- А ведь вы совсем не такой, каким прикидываетесь. Я думала... думала, что вы...
- Нахал? - договорил Телюков.
- Ну да. А вы... смущаетесь...
Он тихонько привлек ее к себе.
- Нина, помните, я говорил вам, что нахожусь в стадии влюбленности. Тогда, конечно, это была шутка... А вот теперь... Ну как вам сказать, не умею я красиво говорить... Я люблю вас, Нина. Я полюбил тебя, вероятно, в первый же день, в первую встречу. И сегодня такой радостный вечер для меня. Мне так хочется, чтобы ты пришла ко мне...
- Куда?
- Ко мне. Навсегда.
- Это невозможно.
- Почему?
- не нужно так спешить... Ведь вы меня совсем не знаете...
- Я люблю тебя, Нина! Хочешь - завтра и распишемся...
- Ох, как быстро!
- А что же в этом плохого? И разве так не бывает в жизни?
- Нет, нет... Уходите. Я должна запереть столовую.
- Нина! - взмолился Телюков.
- Нет, нет! - упрямо повторяла девушка.
На крыльце она неожиданно повернулась к Телюкову, припала к нему и поцеловала его. Потом быстро убежала и скрылась в темноте.
Над городком проплывали тучи, заслоняя луну. По запорошенным снегом кровлям проносились густые тени.
"Нет, не умею я обращаться с девушками, - с досадой и горечью думал Телюков, - "Пойдем распишемся!" Разве так говорят?"
Он готов был провалиться сквозь землю от охватившего его стыда.

Глава пятая
Майор Гришин давно уже, еще с той поры, как потерпел полное поражение в борьбе с Поддубным и получил два взыскания - одно по партийной линии и другое по служебной, - вынашивал мечту о работе на КП.
Летная служба явно была не по нем. Не так это просто пробивать облака, особенно вниз, вести скоростной самолет на посадку, когда не видно земли и приходится вверять свою жизнь стрелкам приборов. Для этого надо иметь холодную голову, железные нервы и стальное сердце!
Между тем, не овладев слепыми полетами, не сдав зачеты на первый класс, невозможно оставаться даже в должности штурмана полка, тем более такого полка, где рядовые летчики носят на груди "единицы". Рано или поздно кто-нибудь из начальства скажет: "Либо сдавайте зачеты на первый класс, либо уступайте место другому". И крыть тут нечем. Что это за учитель, если его опередили ученики? А что могут означать слова "уступайте место"? Только одно: "Иди-ка ты, человек добрый, в запас, снимай погоны". Но ведь ему, Гришину, не хватает еще более двух лет выслуги для пенсии...
Иногда Гришин просто недоумевал, как это подполковник Поддубный, его недруг, до сих пор не поставил вопрос об его увольнении в запас. Но ведь поставит! И Гришин втайне проклинал Поддубного, который вихрем ворвался в тихую жизнь полка, разбудил его, растормошил, выжил бывшего командира полковника Сливу --добродушного, податливого старика...
По мнению Гришина, только благодаря Поддубному, только благодаря его "козням" загнали полк на край света! А здесь, на Холодном Перевале, условия куда хуже, чем даже в Каракумах. Там хоть подходы к аэродрому более или менее открыты, по обе стороны бетонки лежала степь. А тут горная гряда, море, тайга. Дальняя приводная радиостанция ютится на прибрежной скале, как орлиное гнездо. Достаточно во время захода на посадку допустить малейшую ошибку - и поминай, летчик, как тебя звали!
А рубежи перехвата? Они дугой выпирают над открытым морем. Подстрелит тебя какой-нибудь нарушитель границы, и тогда - пиши пропало...
Таким образом, подземелье КП было единственным местом, где Гришин мог чувствовать себя офицером авиации, продолжать свою службу. Но он понимал, что в полковом КП много не высидишь. Здесь о погонах подполковника можно только мечтать. Вот если бы перемахнуть на КП дивизии, а еще лучше - повыше.
Для этого нужна была рекомендация. Нужно было как-то отличиться. И вот совсем неожиданно он отличился на боевом посту. Телюков сбил нарушителя границы. А кто навел перехватчиков на реальную цель? Он, Гришин! Пусть днем, но все же навел...
И еще один огонек надежды затеплился: это услышанная Гришиным фамилия полковника Вознесенского. Очень знакомая фамилия. В свое время капитан Вознесенский возглавлял в летной школе строевую подготовку. И если начштаба дивизии тот самый "строевик", то ведь это готовая протекция!
Гришин знал, что подполковник Поддубный успел уже "вцепиться Вознесенскому в петельки" и теперь довольно потирал руки: пускай грызутся. Пускай! А он еще подольет масла в огонь. И полетит Поддубный, аж дым пойдет. Полководец! Видал он, Гришин, таких полководцев!
Чувство неприязни, которое до сих пор отравляло душу Гришина, перерастало в жажду мести. Безусловно, полковник Вознесенский уже точит зубы на Поддубного, и главное теперь заключается в том, чтобы их столкнуть. И конечно же, не командир полка, а начштаба дивизии одержит верх. Только бы этот Вознесенский оказался именно тем самым бывшим строевиком Вознесенским, а не просто однофамильцем.
Чтобы не испортить дела, Гришин не решился напомнить о себе по телефону, терпеливо ожидая, пока его вызовут в штаб дивизии, - гораздо лучше, когда поговоришь с глазу на глаз...
Ждать пришлось недолго.
Однажды серым, пасмурным утром Як-12 высадил майора Гришина на посадочной площадке штаба дивизии. Нужно было получить для полка навигационные карты. Не дожидаясь попутной машины, Гришин отправился в штаб пешком. Узенькая, глубоко протоптанная в снегу тропинка вывела его на грейдерную дорогу. Скрипел под ногами свежий сухой снежок, гудели туго натянутые февральским морозом провода.
Точно так же были натянуты у Гришина нервы. Что встретит он в кабинете начштаба? Узнает ли тот бывшего курсанта? Имеется ли на КП дивизии какая-нибудь подходящая вакансия?
Неожиданно позади просигналил автомобиль. Гришин посторонился. Мимо, позванивая цепью на задних колесах, промчалась "Победа". Рядом с шапкой солдата-водителя торчала сивая папаха. "Генерал поехал, либо полковник..." - подумал Гришин, и ему стало очень обидно - разве эта папаха не видела офицера, направляющегося с посадочной площадки в штаб дивизии? Ведь элементарная вежливость требует подвезти человека...
"Победа" с папахой на какое-то мгновение скрылась в ложбине, затем, одолев бугор, повернула к дощатому бараку, крыша которого ощетинилась мачтами антенн.
Это и был штаб дивизии.
У настежь отворенных ворот маячила фигура часового в кожухе и валенках. Приблизившись к часовому, Гришин спросил:
- Кто это только что проехал на "Победе"?
Солдат пытливо поглядел на незнакомого офицера в летной форме, молча нажал рукавицей на кнопку сигнализации. В ту же секунду на крыльцо выскочил офицер с красной повязкой на рукаве. Увидев летчика, распорядился пропустить его.
Дежурный офицер проверил документы прибывшего, спросил, к кому у него дело.
- К штурману и к начштаба. Он у себя?
- Начштаба? Да вот приехал давеча.
- На "Победе"? - Гришина бросило в жар.
- На ней.
- А... скажите, пожалуйста, полковник Вознесенский не служил прежде в летной школе?
- Кажется, служил, - неуверенно ответил офицер. - Вы его знали?
- Да, немного...
Помещение штаба разделялось на две половины длинным коридором. На дверях пестрели таблички с фамилиями офицеров. За стеной стучала пишущая машинка. Увидя на двери, обитой дерматином, табличку с фамилией "Вознесенский", Гришин ускорил шаги, как бы боясь встречи с начальником, и остановился у окна на противоположной стороне коридора. Нужно было собраться с мыслями, в одиночестве оценить и взвесить новую ситуацию.
Совершенно ясно, что начштаба тот самый "строевик", который в свое время надрывал горло на школьном плацу: "Шире шаг!", "Раз-зговорчики в строю!" Но, как видно, он уже далеко не тот, каким был прежде. Сегодняшний Вознесенский не встанет навстречу, не пожмет руку младшему по званию, не скажет, как доброму старому знакомому: "Здоров, здоров, друг, сколько лет, сколько зим!" Чего доброго, еще скомандует "Кругом"...
За окном, у которого остановился Гришин со своими невеселыми мыслями, росло чахлое деревцо. На его ветках пушистыми комочками громоздились воробьи, пугливо поглядывая на землю, где лежала поклеванная корочка хлеба. А в стороне, скрытый кустами, притаился большой пушистый кот.
Охота с приманкой. Кто же кого?
Кот лежал неподвижно, навострив уши, готовый в любую секунду броситься на свою жертву. Глаза его были устремлены в одну точку, усы плотоядно вздрагивали. До чего же вкусным представлялся ему воробышек!
В конце концов решив, что засада его обнаружена птицами, кот поднялся и подчеркнуто небрежно поплелся вдоль забора. Охота явно не удалась. Но это был лишь хитрый маневр. Вскоре четвероногий охотник появился снова, только уже с другой стороны, где замаскировался тщательнее прежнего.
Но и этот маневр не помог. Воробьи забеспокоились, зачирикали, потом вспорхнули и были таковы.
"Хочешь жить - будь осторожным", - сделал вывод Гришин и мысленно похвалил себя за то, что не ввалился сразу в кабинет начштаба. Надо все хорошенько обдумать, взвесить, осмотреть со всех сторон. А прежде всего найти убедительную мотивировку для своего намерения - перейти на КП дивизии. Намерение это связано с нежеланием летать. Такое нежелание возникает обычно у трусов... Но разве Гришин трус? Просто-напросто не ужился с командиром полка. Да, да, именно не ужился. Ведь и начальник штаба уже имел случай убедиться, что за птица Поддубный. Строит из себя полководца, а на самом деле карьерист, выскочка! И любимчиками себя окружил, и замполита водит за собой на поводу, как цыган медведя.
"Так все ему и выложу!" - решил Гришин и смело зашагал к обитой дерматином двери.
Начштаба разговаривал с кем-то по телефону. На вопрос майора, можно ли войти, небрежно махнул рукой. Жест этот можно было истолковать двояко: либо заходите, либо закройте дверь с той стороны. Гришин понял так, как ему желательно было понять: вошел в кабинет, осторожно притворив за собой дверь.
Да, это был тот самый Вознесенский - "строевик", бывший капитан. Только тот, что гоголем красовался на плацу, был подтянут и строен, а этот, сидящий в кресле, обрюзг, ожирел. Водянистые глаза брюзгливо щурились под стеклами очков.
Не отрываясь от трубки, полковник сделал новый жест рукой, при желании означающий - садитесь.
Гришин примостился на первом от двери стуле и начал осматривать кабинет. За спиной у начштаба во всю стену развернулась карта-пятикилометровка, разлинованная на квадраты. В правом углу поблескивал лаком радиоприемник "Балтика"; в противоположном углу стоял сейф с дощечкой на шнурке - для печати. Рядом - шкаф с книгами и брошюрами. Столы покрыты зеленым сукном. Над чернильным прибором застыл в пикировании отлитый из дюралюминия МиГ-17.
Чисто, тепло, уютно.
А в полковых штабах совсем не то. В кабинетах командира и начштаба кое-какой уют еще соблюдается: и столы накрыты, и диваны стоят. А в остальных комнатах - как в захудалых канцеляриях. Зимой всегда холодно. Зайдешь, скажем, к инженеру - сидит над формулярами или над какими-нибудь другими бумагами в куртке и шапке. Заглянешь в комнату парткомитета - тоже все одеты.
Там, в полках, офицеры большую часть своего служебного времени проводят на аэродромах и в учебных классах. Смотришь, тот же инженер, который полчаса назад держал в непослушных от холода пальцах карандаш или авторучку, уже шагает по бетону, заглядывает в открытые люки самолетов, ощупывает трубопроводы или же сидит, скорчившись, возле спущенного лафета, проверяет оружие.
Полковник изредка бросал отрывистые слова в трубку, больше слушал, и казалось, что он дремал. Наконец сказал:
- Вы меня не убедили. Поступайте так, как я сказал.
И бросил трубку на рычажок.
Гришин энергично поднялся с места, отрекомендовался.
- Ну-с? - начштаба прищурился сквозь стекла и выжидательно посмотрел на офицера.
- Да вот, товарищ полковник, зашел к вам, как к нынешнему и бывшему своему начальнику. Вы, должно быть, помните курсанта Гришина?
Нет, не помнил Гришина полковник. По крайней мере, живого интереса к гостю не высказал. Слушал как-то нехотя, перебирая на столе бумаги. И напрасно Гришин припоминал кое-какие подробности школьной жизни. Они явно не интересовали начштаба.
- Так вы, собственно, по какому делу ко мне, майор? - официальным тоном произнес Вознесенский.
- Простите, товарищ полковник, - смущенно пробормотал Гришин, вытягиваясь. - Я просто так... узнал, что вы здесь...
Майор никак не ожидал столь холодной встречи. "Сановник, - неприязненно думал он. - Недаром Поддубный сцепился с ним, - сделал он неожиданный для себя вывод. - О, тот сразу видит человека насквозь!"
- Ну, спасибо, что наведались, - несколько мягче произнес начштаба, не скрывая, однако, своего желания поскорее избавиться от непрошеного посетителя.
Да, для него это был не только непрошеный, но и нежелательный посетитель. Полковник Вознесенский принадлежал к тем начальникам, которые терпеть не могли, когда им напоминали, что некогда и они были простыми смертными. Особенно не любит он встреч с людьми, которые знали, что он никогда не летал и не был даже штурманом, а все-таки носил на мундире "птицу" с мечами.
Так, несолоно хлебавши, майор Гришин повернулся, чтобы выйти из кабинета, но неожиданно передумал, вспомнив маневр кота, и решил попробовать с другой стороны:
- Не ужился я, товарищ полковник, с командиром полка Поддубным, - выпалил он. - Тяжелый человек. Очень уж много на себя берет...
Услышав фамилию Поддубного, начштаба живо повернулся к посетителю:
- Не ужились? С Поддубным, говорите?
- А кто с ним уживется? Разве что подхалимы, - Гришин осмелел, чувствуя, что начштаба наконец "клюнул". - Прибыл к нам в Каракумы и сразу же выжил полковника Сливу, заслуженного боевого летчика и командира. В довершение всего на дочери его женился, с целью, конечно. На мое место назначил своего любимчика майора Дроздова. Пьянствовали вдвоем: жена Дроздова сшила ему год назад белый китель... Я говорю о том Дроздове, который не перехватил нарушителя границы, помните? А теперь на вас ссылается, вы, мол, не навели своевременно, сидели на КП в роли дипломата. Не могу я больше оставаться в полку и просил бы вас... Да, да, я просил бы вас, товарищ полковник, оградить меня от издевательств и взять меня, ну, допустим, штурманом КП дивизии. Конечно, если есть вакансия... Я уже доказал, что наводить умею... Ведь только благодаря тому, что я сидел за индикатором радиолокатора...
- Постойте, постойте, - перебил его начштаба. Он не спеша снял очки и стал их протирать. - Вам должно быть известно, что я не ведаю кадрами. А вот о том, что Поддубный безобразничает, окружил себя подхалимами и пьянствует с ними, непременно напишите жалобу согласно уставу. Письменную жалобу подайте, а мы уж тут разберемся. Итак, на этих днях жалоба должна лежать у меня на столе, ясно? - уже не советовал, а требовал начштаба. - Кстати, а как на это смотрит ваш замполит?
- Такой же подхалим, как и Дроздов! - вырвалось у Гришина. - Замполиту абсолютно безразлично, что командир злоупотребляет принципом единоначалия.
- Во-во! Обо всем этом и напишите. А пока всего доброго, майор, - и полковник протянул Гришину руку.
- А насчет перевода меня как же?..
- Это уже вопрос иного порядка, майор. Об этом мы потолкуем, когда разберемся, что там у вас в полку творится. А жалоба чтобы лежала у меня вот здесь, - повторил начштаба и положил свою широкую ладонь на стол.
"Вот дьявол побери! - раздраженно подумал Гришин, выйдя в коридор. - Каких глупостей наговорил сгоряча... Допустим, я напишу требуемую жалобу, допустим... Ну и что же получится? Поклеп возведу на командира и замполита, поклеп, за который придется отвечать, и не перед кем иным, как перед партийной комиссией... Допустим также, - размышлял он далее, - я не напишу жалобу, допустим... Начштаба вызовет, будет добиваться своего, ведь и у него появились свои счеты с командиром полка. Так или иначе, а за поклеп придется держать ответ".
Гришина охватило лихорадочное волнение, и он чуть не забыл получить карты, за которыми, собственно, и прилетел. А получив их, поспешил к посадочной площадке, чтобы больше и на глаза не попадаться начальству.
Как на грех, все самолеты звена управления дивизии куда-то поразлетались, и Гришину пришлось долго ждать их.
Только под вечер вылетел он в Холодный Перевал.

В полк пришло указание - усилить ночное боевое дежурство. Чем вызывалась эта необходимость, не объяснялось. Но и без того все было понятно: прошлой ночью в районе аэродрома радисты запеленговали неизвестный радиопередатчик.
Шпион, очевидно, передавал какие-то важные сведения, ибо трижды вызывал приемный центр, каждый раз меняя свое место в горах и каждый раз повторяя шифр.
- Атакуют нас и с воздуха, и с земли, - сказал подполковник Поддубный, разъясняя летчикам и боевому расчету КП сложившуюся обстановку.
На ночном старте село два звена отборных асов, возглавляемых майором Дроздовым. Замполит Горбунов занял на СКП место руководителя полетов, а Поддубный поехал на КП полка и оттуда давал указания, касающиеся усиления наземной охраны аэродрома и складов с горючим, а также приводных радиостанций и пеленгаторов.
Поддубного немало удивило поведение майора Гришина. Вернувшись из штаба дивизии, он, ничего никому не говоря, уехал в городок и заперся у себя в квартире. В ответ на предложение занять место за индикатором радиолокатора заявил, что ему нездоровится и он не сможет выполнять обязанности наведенца.
Это значительно ухудшало дело. Старший лейтенант Фокин и его напарник вряд ли справятся с наведением, если придется поднять в воздух всех или большую часть перехватчиков.
Ночь стояла безоблачная, морозная и на диво тихая. Глубоко в подземелье ушел КП, но и сквозь многометровую толщу насыпи глухо отдавались шаги часового. Замерли на своих постах операторы, радисты, планшетисты, готовые в любую минуту приступить к работе. Время от времени тишину КП нарушали телефонные звонки. Это КП дивизии проверял связь и передавал информацию о погоде.
Приблизительно около часу ночи подал голос замполит Горбунов. Он советовал Поддубному ехать домой и отдохнуть. По его предположению, вряд ли какой-нибудь нарушитель границы осмелится появиться в безоблачную ночь, а если и произойдет что-либо, то и без командира справятся дежурные.
Чтобы не будить базовского шофера, который, вероятно, сладко спал в казарме, Поддубный решил пройтись пешком.
Он шел тайгою напрямик, освещая тропинку карманным фонариком. Пучок бледно-желтого света подпрыгивал по сугробам, путался в заснеженных кустах, упирался в стволы деревьев.
На редколесье под горой луч фонарика выхватил из тьмы деревянный забор. Это был гараж автороты. Здесь, как и везде в эту ночь, были погашены наружные огни, чтобы не демаскировать объекты, и царила полнейшая тишина. Вдруг зарычал двигатель автомобиля и заработал на малых оборотах. Вскоре к нему присоединился еще один, и наконец гараж оглушил тайгу ревом десятков моторов. Ревели мощные МАЗы, гудели ГАЗы и "Москвичи".
"Не тревога ли?" - подумал Поддубный.
Несколько минут спустя внезапно поднятый гул прекратился столь же неожиданно, как возник. Но почему среди ночи? Ведь автотранспорт, обслуживающий дежурные звенья перехватчиков, находился на аэродроме?
Ускорив шаг, Поддубный вышел на дорогу, ведущую с аэродрома в городок. Расчищенная бульдозерами и хорошо укатанная дорога звенела под ногами, как деревянные мостики. Изредка хрустнет промерзшая ветка, и снова немая тишина вокруг, и только четко слышатся собственные шаги.
Неожиданно что-то зашуршало в кустах. Отчетливо щелкнул затвор автомата. Поддубный выхватил из кобуры пистолет. В это мгновение в глаза ему ударил луч фонарика.
- Кто там?
Фонарик погас. Послышались шаги. Вблизи дороги колыхнулись две фигуры.
- Это мы, товарищ подполковник, патруль.
Говоривший осветил себя фонариком. В неровном свете обрисовалось худощавое лицо солдата, одетого в белый маскировочный халат.
- Мы увидели, что кто-то идет, вот и залегли, - пояснил солдат.
- Молодцы! Только действовать надо бесшумно и более осторожно, а то враг услышит вас и скроется.
- Не скроется! - убежденно сказал солдат. Помолчав, он спросил: - Может быть, вас проводить, товарищ подполковник?
- Спасибо. Пойду один.
- Разрешите выполнять задание?
- Выполняйте.
Патрульные свернули в сторону аэродрома. Поддубный увидел между деревьев синие квадраты окон казармы. Будто в деревне, залаяли собаки. Их здесь, в городке, собралось десятка с полтора, если не больше. И все приблудные. Днем они вертелись возле кухонь и офицерских домов в поисках пищи, а ночью гоняли по городку, охраняя его. И верховодил этими непрошеными четвероногими сторожами здоровенный кудлатый пес, по кличке Рыцарь. Эту кличку дал ему капитан Телюков, и она весьма ему подходила. Не иначе как Рыцарь побывал в неравном поединке с волком, а то и медведем, о чем красноречиво говорило отсутствие у собаки левого глаза и правого уха. Да и нос был разорван пополам.
Телюков с уважением относился к старому псу-вояке, угощал его остатками пищи, и тот охотно посещал его квартиру, ложился у дверей, нежась в непривычном тепле.
Собаки быстро привыкли к военным и решительно не признавали штатских. Однажды Рыцарь набросился на прачку, которая шла из села Каменка, и разорвал на ней юбку. Подполковник Поддубный, как начальник гарнизона, распорядился перестрелять собак, чтобы они не бросались на людей и не разносили по городку кости и всякие отбросы. Но приказ этот встретил решительный отпор со стороны жен офицеров. Они незамедлительно послали к начальнику гарнизона свою делегацию, и в кабинете поднялся невообразимый шум.
- Живем тут, в тайге, как дикари. И медведи, и волки бродят, а вы собак хотите перестрелять, чтобы наши дети и носа н